Центр Изучения Современности

Centre for Modernity Studies

Структурирование эпистемы: «великие рассказы»

Введение

Накопленные обществом знания в вербализованной своей части обычно хранятся в виде множества текстов.  При этом каждое общество определяет свои подходы к структурированию данной «библиотеки». [1] Обычно часть текстов определяются как священные, другая часть назначается основой для обучения новых поколений.  Существуют тексты, которые отодвигаются на обочину общественного сознания, вплоть до их забвения.  Какие-то тексты могут быть, однако, «выдернуты» с периферии и заново введены в центр дискурса. 

 

Такая работа по структурированию множества текстов идет всегда.  Если не вполне осознано, то по меньшей мере стихийно она все равно происходит.  При этом каждая общественно значимая группа населения может работать со своими наборами текстов.  Например, традиционные тексты (сказки, поговорки, мифы) были основой общественного сознания традиционных групп населения.  Когда произошел «отрыв» «просвещенных слоев» населения от традиции, были введены в дискурс новые тексты (беллетристика, работы философов, ученых), которые и легли в основу общественного сознания данной страты населения.  Потом «просвещенными слоями» были вновь «открыты» традиционные тексты – исследователи пошли в народ фиксировать «народное творчество» – и часть таких ранее «забытых» текстов была введена в образовательный стандарт.  В частности, такой чести были удостоены народные сказки.

 

Другим примером уже горизонтальной фрагментации текстовых наборов может служить уголовный мир со своим блатным фольклором.  Можно также увидеть различие критериев ценности текстов у естественников и гуманитариев. Существуют также например наблюдения об отличии подобных критериев у любителей творчества Л.Н. Толстого по сравнению с любителями творчества Ф.М. Достоевского.

 

Таким образом имеется постоянное «кипение» текстов, их перемещение внутри эпистем – «библиотек» сообществ, и между такими эпистемами.  При этом какие-то тексты попадают в центр внимания сообществ, занимают центральные и наиболее удобные «полки библиотек», другие – вытесняются на периферию, «засовываются в дальние углы», третьи – уничтожаются.  Есть ли закономерности в таких процессах?

 

Эволюция «великих рассказов» – подход Ж.-Ф. Лиотара

Приведем хорошую цитату из Лиотара [2]:  «Знания – это рассказы различного типа. Отбор «правильных» рассказов происходит на основе различных процедур легитимизации. Для социальных рассказов в основе легитимизации лежат так называемые «великие рассказы», которые, например, для традиционного общества представляют собой мифы, легенды, священные тексты, сочинения авторитетов, etc. // Период Модерна характерен тем, что угасают традиционные великие рассказы, и им на смену приходят два новых типа легитимирующих рассказов. Первый – это системный (или спекулятивный) рассказ, когда легитимным становится все, что соответствует принятой обществом системе или набору идей. Второй – эмансипационный рассказ, когда легитимным считается все, что способствует освобождению людей. // Постмодерн характеризуется угасанием легитимизирующей силы рассказов модерна, а основой легитимности становятся перформистские рассказы. То есть легитимным считается все, что способствует общественной продуктивности, или производительности.»

 

То есть Лиотар предлагает выявлять структурообразующие характеристики любой эпистемы в виде мета-текстов, которые он обозвал «великими рассказами» [3].  Примером таких рассказов в плане, например, христианских конфессий могут служить Ветхий и Новый Заветы вместе с другими священными текстами – ведь именно по отношению к данному набору текстов рассматриваются все другие тексты для определения их ценности для общества.  Было время, когда в зависимости от такой оценки другие тексты могли быть приняты к распространению среди населения, или наоборот, быть преданы забвению, или даже активно уничтожаться.

 

При этом мы видим, что  Ветхий и Новый Заветы являются общей характеристикой для христианской эпистемы – все конфессии чтят эти тексты.  А вот интерпретация данных текстов в рамках разных конфессий уже различается – каждая христианская конфессия обладает своим набором священных текстов, интерпретирующих содержание основных книг, дающих моральные ориентиры для оценки поведения людей и происходящих событий.

 

Лиотар выделяет несколько периодов развития эпистемы – традиция, модерн, постмодерн.  Ключевым в понимании данного разделения является период модерна – период общественного развития и прогресса, период научности.  Соответственно «великие тексты» модерна по Лиотару базируются на идее универсальной системы мира, и/или на идее освобождения людей.  Идея универсальной системы, системности основана на том, что каждый новый текст должен быть соотнесен с принятой в обществе системой мироустройства (которая, к тому же, является единственно верной), поддерживать данную систему, развивать ее.  Внесистемные тексты уходят на периферию, предаются забвению.  Для эмансипационных рассказов идея освобождения дает тексту ценность в зависимости его вклада в стремление людей к свободе. Тексты, препятствующие свободе, должны быть выведены из дискурса, забыты.

 

Ценность текстов традиционного общества обычно определяется из их соотнесения со священными текстами, как доминирующими, так и находящимися на периферии общественного сознания.  Например, несмотря на доминирование христианства в средние века, дохристианские вакхические представления позволили сохраниться в дискурсе произведениям Бокаччо и Рабле.  Другими источниками легитимности являются традиция  («всегда так делали»), частота упоминания («все так делают»), и авторитет («вы знаете кто это говорил?»). 

 

С наступлением эпохи постмодерна Лиотар фиксирует ослабление влияния великих рассказов модерна.  При этом он находит рост влияния нового рассказа – продуктивного рассказа – рассказа об эффективности.  Все, что способствует росту производительности общества, начинает получать приоритет в системах знаний.  Однако Лиотар также отмечает, что рассказы эффективности, пережив максимум своего влияния, тоже начинают уходить, уступая место другим рассказам – великим рассказам будущего.  Пытаясь разглядеть современные тенденции, Лиотар отмечает среди последних паралогический рассказ (т.е. когда ценность текста ставится в зависимость от фиксации различия частей объекта, его фрагментарности). 

 

Понятно, что в своем исследовании Лиотар сосредоточился на самых общих подходах.  Он только слегка затронул (практически только перечислил) более специфические наборы знаний типа науки (основной критерий легитимности – истинность), искусство (основной критерий – чувство прекрасного) и некоторые другие.

 

Эволюция «великих рассказов» – обществоведческие тексты

Данная концепция Лиотара начинает смотреться гораздо лучше после небольшой коррекции. Рассмотрим эту правку на примере эволюции эпистемы Запада.

 

В традиционные «великие рассказы» средних веков, основанных на традиционном христианстве, с появлением абсолютистских тенденций начинают плавно вплетаться системные моменты.  Первые системы были связаны со священным монархическим принципом, и с движением реформации.  В ответ на реформацию Рим тоже начал развивать свою эпистему в системном плане, приводя комплекс традиционных священных текстов в относительный порядок. В начале XIX века эти две струи слились в единой универсальной системе Гегеля, и других системах немецкой классической философии. 

 

Наряду с этим в Англии начинают развиваться эмансипационные рассказы, которые набирают мощь к концу XVIII века (США, Франция). Далее, XIX-начало XX столетия отмечены жесткой конкуренцией этих двух типов рассказов модерна с постепенным вытеснением системных рассказов эмансипационными. Сначала было долгое сражение во Франции (3 революции XIX века), затем – Германия, и последующее смещение идейных битв на восток.

 

Следует отметить, что эмансипационные рассказы шли рука об руку с прогрессистскими рассказами, или рассказами развития/прогресса, о которых Лиотар почему то не упоминает.  «Расцепление» этих двух типов рассказов произошло лишь к концу XX века в результате осознания ограниченности природных ресурсов планеты.

 

В Европе дольше всего системные рассказы продержались в России, причем интересно, что это произошло в виде своеобразного синтеза системных рассказов с эмансипационными. То есть, мы имели систему социализма, учение Маркса-Ленина-Сталина, но вместе с освобождением труда, освобождением от национального и колониального гнета, etc. Однако в конце концов системная часть была окончательно отброшена, и с 90-х годов XX века эмансипационные рассказы стали основой общественного дискурса и в России тоже, причем в интересном варианте без рассказов развития.  И лишь с началом нового XXI века рассказ развития стал потихоньку возвращаться в российский дискурс.

 

Со второй половины XX века на Западе, на фоне максимума притягательности эмансипационных рассказов, начинают набирать силу продуктивные рассказы. В принципе, некоторое «замыливание» эмансипационных рассказов вполне понятно – идея освобождения людей в западных обществах уже исчерпала себя (люди стали практически полностью свободными) и начинает себя компрометировать (пользуясь уважением к свободе, меньшинства начинают паразитировать на обществе). С другой стороны очевидна ограниченность продуктивных рассказов, ибо, исчерпав все резервы социальной неэффективности, которые еще остались от общества модерна, социум довольно быстро приходит к падению отдачи от следования данной парадигме.  Так же остро критикуются рассказы развития, поскольку человечество начинает упираться в ограничения ресурсной базы планеты.  То есть общество оказывается в идейном кризисе, для характеристики которого и был введен термин «постмодерн». [4]

 

Интересно также проследить эволюцию телантропного [5] «великого рассказа» – мета-рассказа о всестороннем развитии личности.  Возникнув в диалогах Платона в виде обобщения и разъяснения категории «калокагатия» [6], данный рассказ был надолго «задвинут» в общественном дискурсе, пока его вновь не достали из «дальнего угла» эпистемы гуманисты Ренессанса.  Выродившись после этого в требование соответствия «естественной природе» человека как критерия разумности общественного устройства, данный рассказ был вновь поднят на щит социалистами. Начиная с Фурье [7], в теориях социализма понятия «всестороннее развитие человека», а также «возможность самореализации для каждого» и «дающий удовлетворение творческий труд», всегда числились среди основных целей общества.

 

Обеспечив взрывную экспансию влиятельности социалистических идей в форме различных вариантов марксистских теорий, телантропный рассказ «атаковал» сторонников эмансипации людей.  Успешность данной атаки выразилась в возникновении социального либерализма – гуманистического направления либеральной мысли [8], который, начиная с «Нового курса» Ф.Д. Рузвельта, становится одной из двух доминирующих идеологий Запада (наряду с laisser-faire – идеологией минимизации вмешательства государства в экономические и социальные процессы).  Другими словами, влиятельность телантропного «великого рассказа» становится всеобщей. 

 

По всей видимости именно телантропный «великий рассказ» будет основным мета-рассказом ближайшего будущего. Экономически это обусловлено смещением общественной потребности на рынке труда в сторону высококвалифицированных специалистов, которые по сути своей являются дорогим и штучным «товаром». Влиятельность телантропного рассказа прослеживается на примере современных западных практик управления персоналом, возрастающих общественных затрат на переобучение людей, включением соответствующих слоганов в лозунги и программы многих влиятельных партий.

 

В России телантропный рассказ получил максимальное развитие в период социализма, но после революции 1989-93 годов был сразу же исключен из дискурса и маргинализован.  И вообще, в плане «великих рассказов» Россия последних лет является очень интересным случаем. У нас тут еще существенно не завершена ни повестка дня эмансипации – освобождения, ни повестка дня производительности – эффективности, ни повестка дня развития – прогресса.  То есть для нас еще не исчерпана ни одна из идеологий Позднего Модерна, которые можно было бы использовать для консолидации общества. Однако вместо этого мы тоже имеем идейный кризис, аналогичный тому, что происходит в современных западных обществах. Это хорошо демонстрирует текущие способности нашей интеллектуальной элиты, которая может лишь компилировать западный дискурс, но адаптация знаний к конкретным социальным условиям развития конкретного общества уже находится выше ее сил.

 

Заключение

Итак, список «великих рассказов» Современности:

  • Эмансипация / освобождение человека;
  • Развитие / прогресс;
  • Системность;
  • Продуктивность / эффективность;
  • Многообразие / парология;
  • Телантропия (Всестороннее развитие личности).

 

Ссылки и коментарии

[1] Подобную «библиотеку», или, другими словами, структурированное множество текстов, отражающих накопленные обществом знания, я буду в этой книге называть словом «эпистема» (греч. episteme – знание).

 

В принципе термин «эпистема» впервые был использован  М. Фуко, для которого это была ментальная «структура, существенно обусловливающая возможность определенных взглядов, концепций, научных теорий и собственно наук в тот или иной исторический период».-  Цитата из словарной статьи: (Грицанов А.А. Эпистема. // Новейший философский словарь. Мн.: Книжный Дом, 2003. 1280с.) Другими словами, эпистема по Фуко – это неявно заданный (в коллективном бессознательном) свод правил и нормативов, определяющий все имеющиеся в данный период времени для данного общества дискурсы.

 

Однако следует все-таки признать, особенно имея в виду рассмотренный ранее термин «эпистемология», что понятие «эпистема» гораздо лучше согласуется со смыслом, предложенным мной в начале данного комментария, чем с тем, как его впервые ввел М. Фуко. Соответственно, в данной книге термин «эпистема» будет иметь только такой смысл: эпистема – множество всевозможных текстов, регистрирующих накопленные человечеством знания.

 

[2] Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. URL: http://lib.ru/CULTURE/LIOTAR/liotar.txt.  

 

[3] «Великие рассказы» (фр. grands r?cits, m?tar?cits) – перевод на русский язык соответствующих понятий Ж.-Ф. Лиотара, сделанный при подготовке книги (Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. URL: http://lib.ru/CULTURE/LIOTAR/liotar.txt).  Встречается также в виде термина «большие рассказы», и в виде калек с английского «большие нарративы» и «мета-нарративы».

 

[4] На мой взгляд, продуктивные рассказы все же следует считать рассказами Модерна. Действительно, значимость понятия эффективности возникло в капиталистическом производстве, откуда оно получило распространение на другие сферы жизни, и было унаследовано через марксизм социализмом. Такая поправка к взглядам Лиотара делает концепцию более стройной и логичной. Конечно, это сдвигает начало эпохи лиотаровского постмодерна с 30-х годов XX века на конец 60-х, но именно это и вписывается в хронологию постмодерна, следующую из других оснований (общество потребления,  дальнейшая эмансипация западных обществ из-за студенческих волнений, и т.д.)

 

Кроме того, я считаю постмодернистскую критику разума не состоявшейся, так что достаточных аргументов в пользу того, что Модерн закончился, в наличии нет. Поэтому имеет смысл считать текущее социальное время продолжением Модерна. При этом все же имеет смысл признать многие позитивные находки постмодернистов, и отличить текущий период Модерна от его более ранних стадий. Вследствие этого я буду называть текущий этап Модерна Поздним Модерном.
 

[5] Телантропия  (греч. telos – завершение, цель, antropos – человек) – термин, собирающий все, что основано на идее всестороннего развития личности как цели общественного развития. 

 

[6] «Калокагатия (греч. kalos kai hagatos – красивый и хороший) – этико-эстетический идеал древнегреческой культуры, предполагающий гармонию телесного и душевного совершенств, вызревающую в смене поколений (в отличие от внезапной вспышки красоты, таланта или добродетели, взятых в отдельности); в философии Платона – идеал гармонического сочетания физических и духовных способностей человека, естественно дополняемых его богатством и благородством души. Человек – носитель К. – в истинном призвании своем должен был всецело стремиться к осуществлению коллективных чаяний полиса. Общественно-этическое измерение К. в античности трансформировалось в его этико-эстетический парафраз в границах классического философствования Европы Нового времени (гармоничное воспитание, реализующееся в адекватном образе жизни). В коммунистической идеологии идеал всесторонне  (разносторонне) развитой личности – строителя коммунизма – редуцирует идеал К. применительно к индивиду, лишенному национального и социально-стратификационного своеобразия.» – Статья из словаря: (Калокагатия. // Новейший философский словарь / Сост. А.А. Грицанов. Мн.: Изд. В.М. Скакун, 1998. 896с.)

 

[7] «Согласно Ф. (Фурье – ПК), естественные страсти человека, подавляемые и искажаемые при строе цивилизации, будут направлены на творческий труд, полный разнообразия и радостного соревнования. Разумно организованные могучие трудовые армии – региональные, национальные и международные – преобразуют лик Земли. В новых условиях общественной жизни будет формироваться и новый человек как целостная, всесторонне развитая личность.» – Цитата из статьи из БСЭ:  (Фурье. // Большая Советская Энциклопедия / Изд. в 30-ти томах. М.: Советская энциклопедия. 1969-78.)

 

[8] История данного направления либерализма хорошо изложена в статье: (Струве П.Б. Социальный либерализм. // Избранные сочинения. М.: РОССПЭН, 1999. С.412-423.)

 

(Автор: Крупкин П.Л.)


Оставить комментарий:

Captcha

Ваше имя:
E-mail: