Центр Изучения Современности

Centre for Modernity Studies

Эволюционная теория архетипов Юнга:

архетипические моменты в структуре коллективной идентичности


Текст был включен в программу Первого теоретико-методологического семинара “Архетипика и государственное управление” c международным участием, который имел место в г. Феодосия 13-14 июля 2010 г.


Введение

При проведении различного рода межстрановых сравнений бросается в глаза, что практически во всех областях социально значимых параметров максимальные результаты достигаются группой стран, которые самоопределяются как национальные государства (nation-state). Данный факт более эффективной мобилизации ресурсов национальным государством в целях своего развития делает исследования вокруг такой обществоведческой категории как «нация» очень актуальными, особенно в плане выработки адекватного понимания соответствующих социальных явлений и взаимосвязей с тем, чтобы сделать государственное управление в данной области относительно осмысленным.


Один из подходов к национальной проблематике связан с представлением нации как определенного рода коллективной идентичности (social identity) (см., например, [Геллнер, 1991], [Андерсон, 2001]). При этом оказалось, что «механика действия» коллективных идентичностей уходит в глубины человеческой психики, и принадлежит к группе социальных и психологических феноменов, которые называют архетипами. Первым в научный оборот данные феномены ввел К. Юнг в 1910 г. [Haule, Ch.2], и, развивая свою концепцию архетипов, он практически сразу же связал архетипические структуры человеческого подсознания с эволюцией. При этом в представлениях Юнга (архетипы – как определенного рода результат накопления опыта выживания людей) это был скорее вариант эволюции Ламарка, нежели Дарвина [Haule, Ch.2].


Однако следует отметить, что подобная гипотеза находится в определенном противоречии с накопленными результатами эволюционной биологии, поскольку возникает неясность в механизме передачи собранного индивидом опыта по наследству. В настоящей работе на основе развития подхода к человеческой эволюции Ю.И. Семенова [Семенов, 1997, гл.2.3] (в свое время высоко оцененным Э. Геллнером – [Геллнер, 1992]) предлагаются конкретные механизмы группового отбора первобытных триб в дарвиновском процессе, которые позволяют получить в качестве эволюционного результата биологические основы человеческой социальности. Последние могут быть интерпретированы через специальный класс юнговских архетипов. В работе дано описание данного класса, отслежено его появление в антропогенезе, обсуждены возможности использования полученных результатов в практике общественного управления.


Модель человеческой психики и место архетипов в ней

Юнговское понимание архетипа может быть воспринято, например, из набора цитат, собранных на странице [What are Archetypes?], или в первом подразделе главы 2 в [Haule, Ch.2]. Юнг в своем теоретизировании не был логически строг. В одном из томов его собрания сочинений присутствует более 30 разных определений данного термина [Haule, Ch.2], у которых, тем не менее, просматривается единая общая часть, которую можно сформулировать в виде: «An archetype is a pattern of behavior, of recognition, and/or of imagination that is universal in a species. It is an aspect of instinct, namely the instinct’s innate guidance system» [Haule, Ch.2]. Т.е.: архетипы – это универсальные для всего человечества схемы, конкретное наполнение которых содержанием определяет поведенческие паттерны людей, а также особенности их восприятия и воображения; это врожденная система управления стабилизацией конкретного вида инстинктов, формирующихся у растущего организма.


По Юнгу архетип – это составная часть того, что он обозначил термином «коллективное бессознательное»; то, что находится в глубинных слоях психики и считается одинаковым для всех людей. В принципе имеет смысл опереться на стандартную модель психики, которую можно скомпилировать из имеющегося в литературе многообразия подходов следующим образом. Каждый человек имеет свою уникальную личность, которая складывается в течение всей его жизни, и определяется наличествующим в мозгу индивида набором ментальных структур [Крупкин, 2010, с.45-47]. У каждой личности есть когнитивная сфера, ответственная за накопление и критическое осмысление опыта и разных других типов знаний и умений, и поведенческая сфера, формирующая поведение человека. Сознательную часть поведенческой сферы обычно называют Я-концепцией индивида, и к ней относят ментальные структуры его сознательных установок, ценностей, различного рода поведенческих паттернов, и прочего такого. Неосознанную часть поведенческой сферы можно вслед за П. Бурдье называть габитусом [Бурдье, 1998]. Интересно отметить, что когнитивная сфера также имеет свою неосознанную часть, то, что иногда называют «неявным знанием» [Кун, 1977], [Фейерабенд, 1986], хотя большая часть ментальных структур когнитивной сферы вполне себе осознана, и более того, данные структуры именно что формируются сознанием индивида в процессе его развития / социализации.


Ментальные структуры когнитивной сферы среди прочего формуют обрабатываемый мозгом информационный поток, определяя МойМир индивида (Umwelt), т.е. то, как человеку оказываются данными его внутренний и внешний миры [Крупкин, 2010, с.46]. МойМир – это «жизненное поле» человека, в котором он «разворачивает» и осмысливает свою жизненную активность. В частности, среди опорных структур индивидуального МойМира можно различить мотивационные модели важных для человека других людей (theory of mind), которые важны для выработки прогнозов индивида по реакции социальной среды на производимые им действия.


В плане социума поведенческая сфера человека предстает прежде всего тем, что часто называют персональной идентичностью (identity). Считается, что персональная идентичность состоит из тех ментальных структур, которые связаны с социальными ролями, в которые вовлечен индивид. На персональную идентичность влияют и Я-концепция человека, и его габитус.

Наряду с персональной идентичностью при исследовании социальных закономерностей имеет смысл выделять ментальные структуры, связанные с коллективными идентичностями (КИ) человека (social identity). Каждая КИ определяет отношение человека к долговременно стабильной группе, регулирующей состав своих участников. Соответствующие ментальные структуры определяют эмоциональное наполнение самоопределения индивида по отношению к такой группе в целом, к групповому имени, к «своим», к «чужим», а также групповые ценности, институты (социальные нормы), стереотипы, поведенческие паттерны, etc.


Обсуждение взаимного позиционирования концептов персональной и коллективной идентичностей можно найти, например, в [Stets, Burke, 2000]. Со своей стороны могу добавить, что наряду с наличием общей части, данные концепты включают в себя еще и отличные друг от друга части. Например, КИ (в отличие от персональной идентичности) обычно эмоционально насыщена, и может включать в себя представителей нескольких ролевых групп сразу. Такие ролевые социальные ячейки, как «мужья вообще», «школьники вообще» являются в принципе эмоционально нейтральными, и образованием соответствующих КИ они не характерны. В то же время, «школьники такого-то класса» вполне могут образовать группу с развитой КИ, так же как «аптекари», например, или другие профессиональные ассоциации. И, соответственно, люди с персональной идентичностью «клевреты», принадлежащие разным КИ «Монтекки» и «Капулетти», будут совершенно одинаково «задирать» своих аналогов из «чужого» клана при встрече на улицах Вероны, реализуя при этом одни и те же поведенческие паттерны. В то же время и «Монтекки», и «Капулетти» включают в себя индивидов и с другими социальными ролями – глав семей / кланов, жен глав, прочих женщин клана, прислугу клана, etc.


Здесь следует также обратить внимание на то, что ментальные структуры, ответственные за социальные характеристики личности, являются частью общего набора ее ментальных структур. Другими словами, то общее у множества индивидов, что определяет их КИ принадлежности к какой либо группе, – оно  «впечатано» в личность каждого из них. Вследствие этого для любой групповой идентичности имеет смысл говорить о Мы-концепции как об осознанной части соответствующих ментальных структур личности, и о групповом габитусе в их неосознанной части. Данные структуры порождают НашМир группы [Крупкин, 2010, с.46] как некую одинаковую часть МойМиров каждого из ее членов.


Так мы приходим к пониманию места в психике человека, где «хранятся» юнговские архетипы. Таким местом является некая глубинная часть, фактически ядро психики, которое является одинаковым у каждого из полов. Соответствующие ментальные структуры могут быть как уже осознанными и осмысленными (ибо работа по их выявлению в научном сообществе идет постоянно), так и еще неосознанными. Более того, даже уже осознанные специалистами ментальные структуры юнговских архетипов могут не осознаваться основной массой обычных людей, чьи познавательные интересы лежат вдали от социальной психологии. При этом архетипы все равно будут в значительной степени влиять на их восприятие мира и их поведение.


В рамках описанной интерпретации юнговских архетипов становится понимаемым и некоторые обобщения данного понятия, которые иногда встречаются у некоторых исследователей, такие как «этнические архетипы», «архетипы конкретного народа». Поскольку этничность является КИ, ответственной за выживание определенных групп людей в конкретном природно-географическом ландшафте, то в результате длительной эволюции сообществ в данной среде обитания у их представителей может выработаться некий общий (с учетом пола) глубинный набор ментальных структур, который, однако, будет отличаться от оного у представителей других этносов. В рамках определенной выше модели психики этнические архетипы предстают в виде следующего слоя ментальных структур над юнговскими архетипами.


Обратим здесь также внимание на возникающее при таком подходе представление о «слоистости» устроения этнической культуры личности. В рамках эволюционного подхода к социогенезу это дает интересное следствие о компенсации каждым следующим культурным слоем эволюционных недостатков уже накопленного культурного массива в плане выживания данной этнической группы в меняющихся условиях природной среды и социального окружения. Заметим, что доминирующий тренд в последнем задается возрастанием социальной сложности общества, включающего данную группу людей [Крупкин, 2010, с.76].


Ключевая трансформация архетипического ядра в антропогенезе

Рассмотрим теперь основные особенности среды, в которой формировались юнговские архетипы. Длительное доисторическое время человечество эволюционировало в виде небольших триб по 25-50 человек (охотников-собирателей), которые делились / объединялись по мере выхода за данные пределы в сторону увеличения /уменьшения. В начале своего эволюционного пути (-6 млн. лет) гоминиды «отщепились» от той ветви человекообразных обезьян, которые дали впоследствии горилл, шимпанзе, бонобо. Социальные структуры указанных (а также многих других) приматов основаны на «альфа-омега модели» поведенческого доминирования [Крупкин, 2010, с.101], что задает начальное состояние в плане эволюции социальности человека в антропогенезе. Напомним основные характеристики данной модели. В результате парных столкновений в сообществе устанавливается четкая последовательность ранжирования особей, определяющая их доступ к пище и другим дефицитным ресурсам. Самая сильная особь стаи – альфа – обладает непререкаемым «авторитетом» в этом плане, за альфой следует бета, и т.д. вплоть до последних особей по рангу – до омег. В принципе, параллельные иерархии доминирования существуют у обоих полов, задавая общую схему социальных взаимодействий внутри стаи. При этом во внешних взаимодействиях стая, ведомая своим альфой, действует во многом очень сплоченно и согласовано, эксплуатируя к своей пользе дополнительные возможности, даваемые «эффектом коллектива».


Если же посмотреть на итоговую базовую схему человеческой социальности, то можно увидеть ее существенное отличие от «альфа-омега модели», что наблюдаемо и в случае тех человеческих триб, которые все еще находятся на первобытной стадии развития. Данная модель, в частности, проявляется в изменении принципов доступа к пище – вплоть до того, что иногда называют словами «первобытный коммунизм» – фактически в трибах фиксируются системы табу, запрещающие «сильным» обделять «слабых» при разделе добычи [Семенов, 1997, гл. 2.3]. Наряду с этим наблюдается также и различие в отношении сообществ к инвалидам, появление похоронных процедур, возникновение различных других систем поведенческих табу и социальных норм, зарождение языка и искусства. Будем в дальнейшем называть такого рода социальность идентичностной.


Отмеченная смена базовой схемы социальности с альфа-омега модели на идентичностную модель в антропогенезе ставит вопрос о механизмах подобной «антропологической революции», равнозначной блокировке некоторых «вредных» биологических инстинктов через развитие систем табу (что, по сути, есть та самая компенсация, обсуждавшаяся выше: новый слой ментальных структур, закрепляемый эволюцией, компенсирует накопленные в предыдущих слоях недостатки). Обсуждая данный вопрос, Семенов [Семенов, 1997, гл. 2.3] обратил внимание на то, что фиксируемые археологами артефакты, обнаруживаемые при раскопках первобытных стоянок, вместе с данными по все еще существующим первобытным трибам позволяют интерпретировать себя через качественное изменение содержания характеристики «свой» в сознании представителей первобытных сообществ. Наряду с уже отмечавшимся выше возникновением «права» каждого «своего» на доступ к пище наблюдается также наделение подобными «правами» инвалидов трибы и ее мертвых (трактовка фактического материала в рамках предложенной интерпретации). По своему смыслу же интерпретация Семенова постулирует возникновение КИ «человеческого типа», характеризуемой, в частности, (о чем сам Семенов не говорит) возможностью солидарного «восстания» сообщества против лидера / альфы (или любого другого члена группы / стаи) при нарушении тем некоторых принципиальных «установлений», что напрочь отсутствует в рамках альфа-омега модели (хоть конкретные реализации последней можно тоже обсуждать на «идентичностном» языке).


Семенов также предложил механизм группового отбора, который мог бы привести к обсуждаемой антропологической революции [Семенов, 1997, гл. 2.3]. Данный механизм основан на следующих положениях. Во-первых, основной механизм ограничения био-доминирования (и других вредных для человеческой социальности биологических инстинктов) был связан с формированием у триб соответствующих табу – социальных запретов на конкретное поведение (в рассматриваемом случае – агрессии по отношению к слабым членам стаи при распределении продуктов питания). Во-вторых, основное эволюционное конкурентное преимущество предчеловеческой стаи было связано с производством орудий труда, а основное ограничение – с распределением мяса. Далее было положено включение механизма группового отбора – те сообщества, которые при распределении мяса «обижали» своих «ремесленников» – производителей орудий, – они проигрывали борьбу за существование тем сообществам, в которых по разным причинам возникло табу против внутреннего насилия при распределении пищи.


Некоторая «невнятность» эволюционных преимуществ групп с идентичностным поведением в механизме Семенова может быть поправлена, если вспомнить, что человек и приматы – существа пороговые по потребляемой пище. Пусть, например, одной особи для поддержания своего физического состояния на каком-то приемлемом стационарном уровне надо количество еды Х. При этом физическое насыщение особи наступает при потреблении 3Х еды. Пусть мы имеем две стаи по одному лидеру с тремя бойцами в каждой, и данные стаи добыли по 5Х еды. В первой стае, чья социальность регулируется альфа-омега моделью, альфа съел 3Х, и оставшиеся 2Х еды поделили три беты, что привело к их ослаблению ввиду недоедания. Во второй стае (с табу на внутригрупповое насилие при распределении пищи) каждому члену стаи досталось по 1,25Х еды. При столкновении таких стай с очевидностью вторая стая «забьет» единственного оставшегося бойца из первой и выгонит эту стаю с занимаемой территории. При этом вдохновить голодающих бет на восстание против альфы вполне может инстинкт самосохранения, что задает начало работы обсуждаемого механизма для группового отбора. Успех восстания бет может быть подкреплен согласованностью их действия, которая обеспечивается возможностью кооперации особей из-за развития второй сигнальной системы и постоянной тренировки такой кооперации во время охоты.


Обращает на себя внимание еще один важный момент, обеспечивающий работу предложенного механизма, – наличие ситуации длительного существенного недостатка ресурсов, или, другими словами, длительное существование стай предлюдей впроголодь. При ресурсном же изобилии предложенный механизм группового отбора работать не будет, и давление на ограничение поведенческого био-доминирования со стороны внешней среды будет отсутствовать. В этом плане получается дополнительное подтверждение правдоподобия предлагаемой гипотезы, поскольку генезис человека был существенно завязан на Великое оледенение. В жестких условиях ресурсной нищеты групповой отбор привел к развитию разума вместе с табуизацией насилия против «своих» – фактически созданию человеческого социума с каким-то представлением о справедливости. Кстати, последующая «расшивка» по ресурсам (смягчение климата и повышение производительности труда) привела к восстановлению иерархий, однако представления о справедливости были уже неотделимы от разума и социальности, так что сообщества с совсем уж «отмороженными» лидерами опять же быстро ликвидировались соседями. В итоге можно считать, что разум, социальность и справедливость, возникшие вместе по результатам группового отбора в голодные тысячелетия, стали уже неотделимыми друг от друга.


Если попытаться локализовать данную трансформацию во времени, то следует привязаться к следующим фактам (обсуждается регион Европы и Ближнего Востока). Во-первых, первые несомненно похороненные останки людей относятся к -100 тыс. лет (-100К) для анатомически современного человека (АСЧ) и к -70К для неандертальцев (НЧ) [Pettitt, 2002]. Останки, которые могут быть интепретированы через уход за инвалидами, были обнаружены в стоянках НЧ в Ла Шапель о Сен (-60 тыс.лет) и в Шаниндаре (-60К – -80К). Использование нательных украшений было характерно лишь для АСЧ (начиная где-то с -30К), в то время как для НЧ это считается не характерным [Arsuaga, 2002, P.297-298]. Первые предметы искусства тоже были обнаружены лишь на стоянках АСЧ (начиная где-то с -40К), и по большому счету они отсутствуют среди артефактов, относящихся к НЧ. В завершение отметим, что огонь и производство каменных инструментов были известны и АСЧ, и НЧ со времени возникновения соответствующих подвидов.


Таким образом можно предположить, что окончательное подавление биологического поведенческого доминирования и стабилизация идентичностной модели социальности произошли где-то на рубеже -70К – -60К, причем как у АСЧ, так и у НЧ. Возможно, что окончательной «победе» идентичностной модели  очень поспособствовало извержение вулкана Тоба (-73К), по результатам которого (эффект «ядерной зимы») имевшиеся в то время на земле стаи гоминид были очень сильно «прорежены» [Ambrose, 1998]. При этом очевидно, что среди них более высокой выживаемостью в еще более оскудевших ресурсных условиях обладали именно те трибы, которые научились обуздывать эгоизм своих лидеров.

Следующий же шаг «к разуму» – освоение развитого символьного мышления (-40К), смогли осилить только АСЧ, что, по видимому, и обеспечило их эволюционную победу в последующем [Arsuaga, 2002, P.300].


Некоторые содержательные моменты предлагаемого подхода

Итак, групповой отбор в условиях сильной ресурсной недостаточности оказывается равносильным существованию внешнего давления на эволюционирующие предчеловеческие трибы в сторону равного доступа их членов к пище. Так в качестве эффективной эволюционной стратегии для предлюдей проявляется эгалитаризм (что, по сути, есть вид социальной нормы). Реализация данной стратегии возможна только на основе эффективного поведенческого ограничения оппортунизма, что в случае голодного альфа-доминанта является нетривиальной задачей. Данная задача может быть эффективно решена лишь через мобилизацию некоторого количества суб-доминантов, т.е. через их (1) возбуждение, (2) приведение в совместное негодование – преодоление страха перед доминантом, (3) эффективную кооперацию в совместном силовом воздействии на доминанта. Это с необходимостью влечет существование в мозгу центров, которые активизируют особь при попрании другой особью «защищаемой» нормы, и объединяют негодующих в совместном действии против нарушителя.


Так эволюционную эффективность приобретает становление табу, что в части доступа к пище в голодные тысячелетия получает сильную поддержку со стороны инстинкта самосохранения суб-доминантов (потому возникновение данного табу было, по всей видимости, первым шагом на пути к человеческой социальности). Развитие же соответствующих мозговых центров поддержки табу у индивидов запускает эволюционное формирование и других эволюционно выигрышных нормативных ограничений в трибах, например, табу на инцест – запрет на близкородственный секс, и т.д. В общем, появление «инструмента» сопровождается процессом расширения зоны его использования. При этом в психике сохраняется сильная связь функции «контроль социальных норм» с функцией «самосохранение» (см. описание проявлений табу в [Семенов, 1997, Гл. 2.3], например).


Влияние эволюционной эффективности чего-то на закрепление способности живых организмов к этому самому нечто в био-эволюции известно как «эффект Болдуина» [Марков, 2008]. В рамках разрабатываемого подхода «эффект Болдуина» способствует наследственному закреплению в мозге предлюдей и первобытных людей эффективного функционирования описанного выше центра контроля социальных норм. При этом само наполнение понятия «защищаемой нормы» поддерживается небиологическими способами – через передачу соответствующей информации при социализации молодежи. Так происходит интеграция в предлагаемый подход идеи Р. Доккинза о «расширенном фенотипе» [Докинз, 1993, Гл.11], обозначившей важность рассмотрения при изучении эволюционных проблем наряду с потоком биоинформации, управляемом генами, также и потока социальной информации, который можно структурировать понятием «мемы».


Можно предположить, что аналогичным способом осуществляется передача в поколениях и человеческого языка [Haule, Ch.2]: предрасположенность к овладению языком обусловлена генетически, но сам конкретный язык – дается каждому в детстве его окружением.


Идея о генетической предрасположенности к социальности как специфики именно человека была до некоторой степени проверена экспериментально [Марков, 2007]: оказалось, что дети в возрасте 2,5 года, чьи когнитивные способности в плане решения «физических / пространственных» задач были на уровне включенных в эксперимент шимпанзе и орангутангов, в плане решения «социальных» задач дали обезьянам много очков вперед.


В заключение отметим, что сами трибы совершенно не осознают сформированные таким образом табу – для них это все является естественным и неразличимым в плане выживания в освоенном природном ландшафте – как наличие глаз, или рук, например. «А разве может быть иначе?» Т.е. мы здесь говорим именно о бессознательных процессах закрепления эволюционно выигрышных стратегий по результатам группового отбора. Другое дело, что в процессе последующего «опричинивания» наличествующих феноменов при развитии способности к рефлексии эволюционно возникшие табу породили идею божества – того, кто установил эти «законы» и следит за их исполнением. Возникавшие при нарушениях табу совместные эмоции негодования отразились в идеях морального чувства и несправедливости, а последнее через свое обратное дало понятие справедливости. Свойственный же всему живому мотив «опробовать свой предел» привел к своему осмыслению через «зуд» «искушения», и далее – к формированию образа антагониста бога – дьявола. Etc.


Архетипика коллективных идентичностей

Рассмотрим далее, как все вышесказанное будет «играть» в плоскости архетипа «свой». Данный архетип существует и у предлюдей (альфа-омега модель социальной организации), и у людей (идентичностная модель), и у многих других животных. Можно предположить, что биологический способ поддержки данного архетипа шлифовался эволюцией соответствующих млекопитающих значительно более длительное время, чем существуют гоминиды. Интересно отметить, что недавно был сделан шаг к пониманию нейрохимического механизма, лежащего в основе данного архетипа. Оказалось, что введение мужчине нейропептида окситоцина повышает уровень его готовности к сотрудничеству по отношению к тем, кого он считает «своими», но не к членам конкурирующих групп. Более того, окситоцин усиливает желание защищать «своих» и может стимулировать нанесение «упреждающих ударов» по «чужим» с целью защиты «своих» от возможной агрессии с их стороны [Марков, 2010].


Конкретное же наполнение архетипа «свой» очень изменилось в результате антропогенеза: стремление «подавить» «своего» для увеличения своего статуса в стае у предлюдей сменяется эгалитарностью, альтруизмом, и общей защитой «прав» слабых у людей, – по меньшей мере в сфере распределения продуктов питания и других критических для жизни людей ресурсов (здесь можно предположить, что произошло эволюционное подавление какого-то механизма «агрессия в борьбе за место в группе», который дополняет отмеченный выше механизм «сотрудничество в группе + защита группы от агрессии чужаков», так что он стал менее ярко выраженным, хотя и не исчез до конца – см. явления внутригрупповой конкуренции у людей). В дополнение к этому, наряду со здоровыми членами стаи, после завершения рассматриваемой «антропологической революции», «своими» стали также считаться еще и инвалиды / больные, старики, и умершие. Возникшее при этом новое качество – коллективная идентичность (КИ), появившись в виде КИ трибы, впоследствии, при развитии символьного мышления, через тотемизм трансформировалось в этничность – самую древнюю воображаемую КИ, объединяющую в том числе и незнакомых между собой людей через общий этноним, веру в общих предков, и общий язык (последнее часто – но не всегда).


Нет ли в иерархии возникающих КИ первобытных людей (семья / расширенная семья / клан / триба или община / ассоциация родственных триб или общин) каких-то общих моментов? Попробуем представить ту схему архетипа человеческой социальности, которая при своем заполнении конкретностями порождает различные человеческие КИ.


Во-первых, любая КИ содержит то, что можно обозначить словами «центральное место» (ЦМ). ЦМ каждой КИ – это прежде всего символическое место, с которым ассоциированы «боги» КИ, хотя для некоторых КИ данное символическое место может быть даже локализовано географически. Например, для каждой общины географическая часть ЦМ тесно связана с понятиями храма / замка (хижиной вождя, мужским домом в поселении) и центральной площади (агоры). Для нации ЦМ обычно находится одновременно и в столице соответствующего государства, и в сердце каждого гражданина. Географическая часть ЦМ христиан-католиков – это Ватикан, а символическая – сердце человека, где живет идея «Царствия Небесного», и т.д.


Каждая КИ имеет своих «богов» – те элементы символического пространства, которые вызывают возбуждение сакрального чувства людей, включающих ассоциированный с данной КИ НашМир в свою Я-концепцию. Таким возбуждением может быть то самое совместное негодование результатом произошедшего осквернения божества, которое обсуждалось выше на примере табу. В семье такими «богами» могут быть как долг по отношению к детям и родителям, так и долг по благоустройству семейного очага. Сакральные элементы нации обычно связаны с символами государства, а также с национальной мифологией. Как уже отмечалось, именно сакральное чувство людей является главным несущим элементом любой КИ – общая нисходящая на группу благодать от различного рода совместных церемоний и позитивных активностей вместе с общим негодованием по поводу случающихся по отношению к групповым «богам» святотатств создают «правильный» эмоциональный фон для коммуникации всех тех, кто разделяет данные эмоции, с поддержанием и развитием их общего НашМира. Так возникает понимание важности совместных ритуалов в деле укрепления КИ.


Естественно, что «боги» «жаждут», и это порождает следующий элемент любой КИ – обязательный вклад человека в «общее дело». Данный вклад может быть как материальным, так и символическим – через участие в ритуалах, например. Совместный труд мужа и жены во имя семейного благосостояния, часть урожая каждого общинника, даваемая им храму, бремя обязанностей каждого гражданина перед нацией и государством, все это может быть проинтерпретировано в качестве вкладов носителей соответствующих КИ своим «богам».


Еще один элемент архетипа КИ – это классификация членов группы – носителей КИ. Практически всегда (хотя бывают и случаи вырождения) в группе можно выделить «внутренний круг», состоящий из групповых авторитетов, который дополняется рядовыми членами группы, и кандидатами в члены. Внутренний круг КИ обычно позиционируются где-то вблизи ЦМ, обслуживая «богов» сообщества. Они также выполняют функции по текущему управлению делами группы, заданию ее стандартов и институтов, способствуют разрешению конфликтов между рядовыми членами сообщества. Рядовые члены обычно имеют равные права, и равно несут обязанности по отношению к сообществу и его «богам». Хотя бывают случаи и более сложного структурирования рядовых членов группы. Кандидаты обычно проникаются «духом сообщества», исполняя наиболее обременительные обязанности, и ожидая получения прав при их включении в группу – признания равными другим. Переход из кандидатов в члены группы обычно оформляется ритуалом инициации.


Интересно, что представленный таким образом архетип КИ практически полностью изоморфен тому, что мы можем наблюдать в сверхорганизмах коллективных насекомых (муравьев, пчел, термитов). Данные сверхорганизмы тоже структурируются вокруг своих ЦМ (место, где обычно обитает матка). Рядовые насекомые в разных своих ролях (закрепленных биологически – в отличие от групп людей) делают вклады в развитие «семьи», и имеют («прошитое» биологией) право на свою долю контролируемых семьей ресурсов. И т.д.


Заключение

Вычленение архетипа КИ человека дает широкие возможности для своего апробирования в практике государственного управления. Одним из примеров такового может быть понимание необходимости  грамотной организации ЦМ общины в реальных поселениях. В этом плане, например, можно предположить, что чувство жителей постсоветских городов об общей их неустроенности вызывается во многом именно что отсутствием своих, т.е. доступных гражданам для их ритуальных активностей, храма и агоры. И допуск на центральные площади таких городов множественных кафе, вместе со стимулированием там свободного общения жителей через анимацию и общественные ритуалы, мог бы значительно увеличить удовлетворенность людей своей жизнью без особых материальных затрат со стороны органов местного самоуправления.


Аналогичные практические моменты в свете обсужденной здесь теории могут быть предложены и для развития нации – общей политической КИ государства, что является также очень актуальной задачей для политических элит на постсоветском пространстве из-за имеющегося советского наследия.


В общем, накапливаемые сведения об архетипах могут здорово поспособствовать увеличению комфортности социума для его членов – при их грамотном учете в практике общественного развития, естественно.


Литература:

Андерсон Б. Воображаемые сообщества.  Размышления об истоках и распространении национализма. М.: КАНОН-Пресс-Ц, 2001. 288с.

Бурдье П. Структура, габитус, практика. // Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Т.1. В.2. С.44-59.

Геллнер Э. Нации и национализм. М.: Прогресс, 1991. 320с.

Геллнер Э. Марксистская книга Бытия. // Этнографические обозрение”. 1992. № 2. URL: http://scepsis.ru/library/id_457.html (Дата обращения: 21.06.2010).

Докинз Р. Эгоистичный ген. М.: Мир, 1993. 317с.

Крупкин П.Л. Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления. М.: Флинта: Наука, 2010. 568с.

Кун Т. Структура научных революций. С вводной статьей и дополнениями 1969г. М.: Прогресс, 1977. 300 с.

Марков А.В. Найдено ключевое различие между человеческим и обезьяньим интеллектом. // Элементы большой науки (Сетевой ресурс), 13.09.2007. URL: http://elementy.ru/news/430584 (Дата обращения: 21.06.2010).

Марков А.В. Гены управляют поведением, а поведение – генами. // Элементы большой науки (Сетевой ресурс), 12.11.2008. URL: http://elementy.ru/news/430913 (Дата обращения: 21.06.2010).

Марков А.В. Окситоцин усиливает любовь к «своим», но не улучшает отношения к чужакам. // Элементы большой науки (Сетевой ресурс), 17.16.2010. URL: http://elementy.ru/news/431346

Семенов Ю.И. Введение во всемирную историю. Вып. 1. Проблема и понятийный аппарат. Возникновение человеческого общества. Учеб. пособие. М.: МФТИ, 1997. 202с. URL: http://www.scepsis.ru/library/id_1036.html (Дата обращения: 12.06.2010).

Фейерабенд П. Против метода. Очерк анархистской теории познания // Избранные труды по методологии науки. М., 1986. С.125-467.

Ambrose S.H. Late Pleistocene human population bottlenecks, volcanic winter, and the differentiation of modern humans. Journal of Human Evolution. 1998. V. 34. P.623-651.

Arsuaga J.L. The Neandertal’s Necklage. NY: 2002. 334p.

Haule J.R. Evolution and Archetype: The Biology of Jung.- URL: http://www.jrhaule.net/evol-atp/ (Date of access: 12.06.2010).

Pettitt Р. When Burial Begins. // British Archeology. August 2002. Issue 66. URL: http://www.britarch.ac.uk/ba/ba66/feat1.shtml (Date of access: 20.06.2010).

Stets J.E., Burke P.J. Identity Theory and Social Identity Theory. // Social Psychology Quarterly. 2000. V.63. N3. P.224-237.

What are Archetypes? // ARAS (The Archive for Research in Archetypal Symbolism), URL: http://aras.org/whatarearchetypes.aspx (Date of access: 12.06.2010).


(Автор: Крупкин П.Л.)

Опубликовано на русском языке: Крупкин П.Л. Эволюционная теория архетипов юнга: архетипические моменты в структуре коллективной идентичности. // Публичное управление : теория и практика : сборник научных работ Ассоциации докторов наук государственного управления. № 3 – 4. Х.: Изд-во “ДокНаукДержУпр”, 2010. 432с. С.303-311.

Опубликовано на украинском языке: Павло Крупкін Еволюційна теорія архетипів Юнга: архетипічні моменти в структурі колективної ідентичності. // Публічне управління : теорія та практика : збірник наукових праць. № 3 – 4 / Національна академія державного управління при Президентові України, Харківський регіональний інститут державного управління. Х.: Вид-во “ДокНаукДержУпр”, 2010. 432с. URL: http://lib.rada.gov.ua/static/about/text/Publ_upr_10_3-4.pdf. С.303-311.



Abstracts:

Evolutional theory of Jung’s archetypes: Archetypical features in structure of social identity

Kroopkin P. L.


The article discusses the concept of K. Jung’s archetypes and their link to biological evolution. Basing on Yu. I. Semenov’s approach to anthropogenesis (a group selection in pre-human bands), the author proposes a specific mechanism which could lead to the suppression of the pre-human social model based on the behavioral dominance and to the development of a human model of sociality based on the social identity. This way of evolution results in stabilizing of a biosocial mechanism, which supports the functioning of the basic taboo regulating equal access to food, and which activity could be understood by people afterwards as influence of sacral forces creating needs in religion.


The article also discusses some universal features of the social identities that are archetypical, and shows some approaches how the developed theory could be used in public practice.


Keywords: Archetype, Group Selection, Human Evolution, Social Identity, Taboo, Religion, Yu.I. Semenov, K. Jung.



Оставить комментарий:

Captcha

Ваше имя:
E-mail: