Центр Изучения Современности

Centre for Modernity Studies

Институты русской деревни конца XIX века

по наблюдениям А.Н. Энгельгардта


Введение

Развитие институционального обществоведения применительно к России породили один очень интересный тезис, который можно обозначить как «миф коллективизма». Одна из редакций данного тезиса выглядит следующим образом: «Общеизвестно, что российскую экономическую ментальность можно охарактеризовать как коммунальную, общинную, рассматривающую человека как часть целого. Важную роль всегда в России играли процессы реципрокации и редистрибуции. Православие нормативно закрепило перераспределительные обычаи крестьянской общины. Оно же развивало склонность к смирению и покорности и препятствовало выделению индивида как автономного агента, абсолютизируя моральные ценности в противовес материальным. Отсюда низкие ранги активно-достижительных ценностей в современной России.»[1] И даже то, что несколькими страницами далее тот же автор указывает применительно к настоящему времени: «Отсутствие организованных социальных движений за права человека вынуждает людей самостоятельно приспосабливаться к сложившейся ситуации, отстаивать свои права в одиночку. Защита своих прав стала делом индивидуальным, а не социальным.»[2], что с очевидностью отнюдь не является проявлением коллективистских поведенческих паттернов у русских людей, которых в российском обществе большинство, не останавливает выбранного для примера автора в продолжении тиражирования данного мифа, что он и продолжает делать вместе с массой многих других исследователей.


В плане проверки адекватности «мифа коллективизма» интересно посмотреть хозяйственные реальности именно традиционной русской общины, чьи институты формировались и шлифовались веками. По счастью в российском наследии существует достаточно полное описание хозяйственных отношений русских крестьян в Смоленской губернии конца XIX века, выполненного А.Н. Энгельгардтом [3]. Данное описание нравов русской деревни по сути представляет собой социологическое исследование, выполненное методом включенного наблюдения, и дополненное элементами биографических описаний судеб отдельных крестьян и крестьянок. Указанный текст дает хорошую документальную базу для вычленения экономических институтов, главенствовавших в хозяйственной жизни пореформенной русской деревни одной из губерний Российской империи.


При этом оказывается, что в качестве экономических агентов крестьяне демонстрируют достаточно высокую степень индивидуализма и рациональности. Они очень ценят свою имущественную собственность [4], товарно-денежные и кредитные отношения являются существенной частью их хозяйственной жизни, включая продажи своего труда, который фактически является эквивалентом денег во взаиморасчетах. Контрактная дисциплина поддерживается крестьянами на высоком уровне своими силами, так же как и система санкций по наносимым ими друг другу намеренно или по случаю взаимным ущербам. Крестьяне следуют неформальному «божескому закону», в рамках которого их конфликты прекрасно урегулируются. Государственное законодательство ими не понимаемо, так как оно не согласовано с их «божеским законом» [5], порождая произвол со стороны чиновничества. Впрочем чиновники и помещики (начальство) часто творят произвол по отношению к крестьянам и просто так без всяких на то оснований. Крестьяне перед начальством обычно пасуют.


Русские крестьяне: индивидуализм, рациональность, собственность

В письмах Энгельгардта русские крестьяне предстают глубокими индивидуалистами: «Крестьянская община, крестьянская артель – это не пчелиный улей, в котором каждая пчела, не считаясь с другою, трудолюбиво работает по мере своих сил на пользу общую.» (С.183) «В моих письмах я уж много раз указывал на сильное развитие индивидуализма в крестьянах; на их обособленность в действиях, на неумение, нежелание, лучше сказать, соединяться в хозяйстве для общего дела. На это уже указывают и другие исследователи крестьянского быта. <…> Действительно, делать что-нибудь сообща, огульно, как говорят крестьяне, делать так, что работу каждого нельзя учесть в отдельности, противно крестьянам.» (С.266)


Этот индивидуализм – именно классический индивидуализм экономической теории – каждый крестьянин или крестьянка при принятии своих решений учитывает только свой личный интерес, свою «функцию полезности». Подобное прежде всего выражается в четком разделении ответственности за проведение работ: «Взяв работу сообща, крестьяне производят ее в раздел – каждый свою часть работает отдельно от других и получает соответствующую часть из заработной платы.» (С.176) «Работа, хотя и снимается сообща, всею артелью, но производится в раздел. Когда роют канаву, то размеряют ее на участки (по 10 сажен обыкновенно) равной длины, бросают жребий, кому какой участок рыть, потому, земля не везде одинакова, и каждый, равным образом и рядчик, роет свой участок; если расчищают кусты или корчуют мелкие пни, тоже делят десятину на участки (нивки) и опять по жребию каждый получает участок. Словом, вся работа производится в раздел, – разумеется, если это возможно, – и каждый получает по количеству им выработанного.» (С.263) «Чтобы хорошо работать, каждый должен работать на себя. Поэтому-то в артели, если только есть возможность разделить работу, ее делят, и каждый работает свою дольку, каждый получает, сколько заработал. Отец с сыном, брат с братом при рытье канавы делят ее на участки и каждый отдельно гонит свой участок.» (С.243)


Далее, крестьяне предельно рациональны при планировании и производстве работ. Это касается как строгого выдерживания календарного плана, так и задания интенсивности работы своего организма вместе с расчетом адекватного питания: «Работая, можно приберегать себя, можно работать и на рубль, и на восемь гривен, и на полтину. Даже следует приберегать, если предстоит другая, более выгодная работа. Всех денег не заберешь, работая сверх сил, только себя надсадишь и это на тебе же потом отзовется, тебе же в убыток будет. // Люди точно знают, на какой пище сколько сработаешь, какая пища к какой работе подходит. Если при пище, состоящей из щей с солониной и гречневой каши с салом, вывезешь в известное время, положим, один куб земли, то при замене гречневой каши ячною вывезешь менее, примерно, куб без осьмушки, на картофеле – еще меньше, например, три четверти куба и т.д. Все это грабору, резчику дров, пильщику, совершенно точно известно, так что, зная цену харчей и работы, он может совершенно точно расчесть, какой ему харч выгоднее, – и рассчитывает. Это точно паровая машина. Свою машину он знает, я думаю, еще лучше, чем машинист паровую, знает, когда, сколько и каких дров следует положить, чтобы получить известный эффект. Точно так же и относительно того, какая пища для какой работы способнее: при косьбе, например, скажут вам, требуется пища прочная, которая бы, как выражается мужик, к земле тянула, потому что при косьбе нужно крепко стоять на ногах, как пень быть, так сказать, вбитым в землю каждый момент, когда делаешь взмах косой, наоборот, молотить лучше натощак, чтобы быть полегче. Уж на что до тонкости изучили кормление скота немецкие ученые скотоводы, которые знают, сколько и какого корма нужно дать, чтобы откормить быка или получить наибольшее количество молока от коровы, а граборы, думаю я, в вопросах  питания рабочего человека заткнут за пояс ученых агрономов. Оно и понятно, на своей кишке испытывают.» (С.243-244) «Рядчик посмотрел на меня с недоумением. Его, видимо, удивило, как это я не понимаю такой простой вещи, и он стал мне пояснять. // – Нам не стоит хорошо есть теперь, когда мы работаем с поденщины, потому что нам все  равно, сколько мы ни сделаем, заработок тот же, все те же 45 копеек в день. Вот если бы мы заработали сдельно – канавы рыли, землю возили, – это другое дело, тогда нам было бы выгоднее больше сделать, сработать на 75 копеек, на  рубль в день, а этого на одной картошке не выработаешь. Тогда бы мы ели прочную пищу – сало, кашу. Известно, как поедаешь, так и поработаешь. Ешь картошку – на картошку сработаешь, ешь кашу – на кашу сработаешь.» (С.241) «– Ну, а при сдельной работе? // – То другое совсем дело. При сдельной работе каждый на себя работает, каждый свою дольку канавы роет, каждый свою долю земли возит, каждый на себя старается, сколько сработает, столько и получает. Да и работа там мерная, хотим – на рубль в день выгоняем, хотим – на семь гривен, как согласие артели. // – Так и сдельно не всегда одинаково работаете? // – Еще бы! И сдельно не всегда одинаково. В весеннюю упряжку с начала весны работаем побольше, на рубль в день выгоняем, а к концу работаем полегче, гривен на восемь и того меньше – к покосу себя приберегаем. Нам, сами знаете, домашний покос дело самое важное, тут мы во всю силу работаем. Погони-ка всю весеннюю упряжку на земляной, денег заработаешь много, да косить-то потом дома как будешь? Все нужно с расчетом.» (С.242)


Отношение к экономической кооперации у русских крестьян было достаточно отрицательным: «Вообще согласие в артели замечательное, и только работа производится в раздел, причем никто никогда друг другу не помогает, хоть ты убейся на работе.» (С.264) При вынужденной ситуации, когда невозможно разделить работу по зонам ответственности, выработку крестьян будет определять слабейший: «…артельщики всякие, поэтому все работают, как самый слабо­сильный, чтобы не переделать один более другого. Все считаются в работе, сильному, например, ничего не значит снести мешок в закром, слабый же бьется, бьется, пока подымет, пока снесет, сделав свое дело, сильный все это время стоит, ждет, пока слабый не снесет, и только тогда берется за другой мешок. И так во всем.» (С.183)


Аналогичным образом ведут себя и крестьянки: «Мне, получая плату от пуда, баба намнет пуд в ночь, а хозяину намнет не более 20 фунтов, а если во дворе окажется баба, которая не в силах наминать более 10 фунтов, то и все будут наминать по 10 фунтов.» (С.189) «Пришло время брать лен, вызвали баб. Пришло их зараз штук тридцать – выберут скоро. Разумеется, тут уже сообща, артелью брать не станут, а разделят десятину по числу баб на тридцать участков, и каждая баба берет свой участок отдельно. Раздел производится очень просто, хотя, разумеется, без ругани не обойдется: бабы становятся в ряд, берутся за руки или за веревку и идут по десятине, волоча ногу, бредут, чтобы оставить след, затем каждая работает на своем участке. Если в дворе несколько баб, невесток, то есть если двор многосемейный и еще держится стариками не в разделе, то и у себя на ниве бабы одной семьи точно так же делят ниву для того, чтобы одной не при­шлось сработать более, чем другой, для того, чтобы работа шла скорей, потому что иначе сделают много меньше, так как каждая будет бояться переработать.» (С.177) «… сколько и я мог заметить, у баб индивидуализм развит еще более, чем у мужиков, бабы еще эгоистичнее, еще менее способны к общему делу – если это дело не общая ругань против кого-либо» (С.272)


Особенно индивидуализм проявляется в виде ценности для русских крестьян при разделе больших зажиточных хозяйств. Даже зная, что в итоге раздела эффективность их труда снизится, и уровень жизни упадет, крестьяне все равно идут на раздел: «Но как бы там ни было, а разделились, и из одного “богачева” двора делаются три бедные. Все это знают, все это понимают, а между тем все-таки делятся, потому что каждому хочется жить независимо, своим домком, на своей воле, каждой бабе хочется быть “большухой”.» (С.270)


Естественно, что при такой высокой степени индивидуализма в крестьянских нравах у крестьян было особое отношение к институту собственности: «Известно, что крестьяне в вопросе о собственности самые крайние собственники, и ни один крестьянин не поступится ни одной своей копейкой, ни одним клочком сена. Крестьянин неумолим, если у него вытравят хлеб; он будет преследовать за потраву до последней степени, возьмет у бедняка последнюю рубашку, в шею наколотит, если нечего взять, но потраву не простит. Точно так же крестьянин признает, что травить чужой хлеб нельзя, что платить за потраву следует, и если потрава действительно сделана, то крестьянин заплатит и в претензии не будет, если вы возьмете штраф по-божески.» (С.68) «В дворе нет денег для уплаты повинностей, нет хлеба, а у бабы есть и деньги, и холсты, и наряды, но все это – ее собственность, до которой хозяин не смеет дотронуться. Хозяин должен достать и денег, и хлеба, откуда хочет, а бабьего добра не смей трогать. Бабий сундук – это ее неприкосновенная собственность, подобно тому как и у нас имение жены есть ее собственность, и если хозяин, даже муж, возьмет что-нибудь из сундука, то это будет воровство, за которое накажет и суд. Еще муж, когда крайность, может взять у жены, особенно если они живут своим двором отдельно, но хозяин не муж – никогда; это произведет бунт на всю деревню, и все бабы подымутся, потому что никто так ревниво не охраняет своих прав, как бабы.» (С.180-181)


Крайний индивидуализм крестьян естественно сказывается на степени их экономического оппортунизма: «Конечно, крестьянин не питает безусловного, во имя принци­па, уважения к чужой собственности, и если можно, то пустит лошадь на чужой луг или поле, точно так же, как вырубит чужой лес, если можно, увезет чужое сено, если можно, – все равно, помещичье или крестьян­ское, – точно так же, как и на чужой работе, если можно, не будет ничего делать, будет стараться свалить всю работу на товарища: поэтому крестьяне избегают, по возможности, общих огульных работ, и если вы наймете, например, четырех человек рыть канаву издельно, с платой по-саженно, то они не станут рыть канаву вместе, но разделят на 4 участка, и каждый будет рыть свой участок отдельно. Если можно, то крестьянин будет травить помещичье поле – это без сомнения. Попавшись в потраве, крестьянин, хотя внутренне и признает, что за потравленное следует уп­латить, но, разумеется, придет к помещику просить, чтобы тот простил потраву, будет говорить, что лошадь нечаянно заскочила и т.п., в надежде, что барин, по простоте, то есть по глупости, как не хозяин, как человек, своим добром не дорожащий – известно, барин! – посердится-посер­дится, да и простит. // Конечно, если барин прост, не хозяин, и за потравы не будет взыскивать, то крестьяне вытравят луга и поля, и лошадей в сад будут пускать. Почему же и не кормить лошадей на господском поле, если за это не взыскивается? Почему же не пускать лошадей зря, без присмотра, если это можно? Зачем же крестьянин станет заботиться о чужом добре, когда сам хозяин не заботится?» (С.68) Так что контроль за своей собственностью со стороны хозяина необходим постоянный. Недаром в тексте Энгельгардта регулярно поминается «поговорка: “не клади плохо, не вводи вора в соблазн”». (С.107)


Микросреда хозяйствования русского крестьянства

Отмеченные выше проявления индивидуалистической рациональности русского крестьянства задает вопрос о структуре принятой в сообществе функции полезности. Анализ текста Энгельгардта показывает, что целевая функция крестьянства задавалась главным образом потребностями простого физического выживания крестьянских семей вследствие существовавшего в то время социального порядка: «даже при отличном урожае большинству крестьян своего хлеба не хватает, и приходится покупать.» (С.104) Наряду с необходимостью покупать еду, чтобы свести годовой баланс по калориям, крестьянским хозяйствам требовались также деньги и на уплату податей. Данная потребность в деньгах, которая покрывалась в основном работой на деревенских кулаков и/или помещиков, вынуждала мужиков «крутиться», чтобы «свести концы» с максимальной выгодой для себя. Причем все это – в виду возможной голодной смерти своих детей (типовой вариант развития проблемной ситуации), что задавало уровень цены ошибочного решения при планировании. Так что база под крестьянской рациональностью была основательна – фактически имевшийся в то время социальный порядок удерживал русское крестьянство вблизи нужды и голода, что позволяло дешево оценивать крестьянский труд при его найме [6] – «цены Бог строит» (С.226).


Поскольку поведение крестьян, как жителей традиционного общества, могло быть только ценностно-рациональным, то интересным становится вычленить ценностные ограничения их рациональности применительно к хозяйственной сфере. Как уже указывалось выше, важным ограничителем рационального поведения крестьян была индивидуалистическая ценность «быть хозяином» –  ради данного статуса люди при разделе отцовского хозяйства брали на себя вполне ими понимаемый риск ухудшения качества жизни вплоть до жизни впроголодь (см. цитату со ссылкой на с.270 выше). Эта же ценность проявлялась также в невысокой оценке крестьянами обратного социального статуса – статуса «безземельного наемного работника» – «батрака», причем вне зависимости от дохода последнего [7]. Данный вывод можно сделать из содержимого следующих кусков текста Энгельгардта: «Но если он удачно попал на службу к барину, то служба его закаливает, и он предпочитает обеспеченную лакейскую зависимость необеспеченной независимости. Такой крестьянин, который, бросив землю, уйдя из деревни и поступив на службу, попал на линию, в деревню уже не возвращается и старается выписать к себе жену с детьми. Попавший на линию начинает обыкновенно презирать черную мужицкую работу, предпочитает более легкую  лакейскую службу <…> И муж, и жена, и дети уже стыдятся своих деревенских родичей и называют их необразованными мужиками, а те отплачивают им тем, что называют их батраками. А “батрак” – это такое бранное слово, хуже которого нет, которое выводит из себя самого ловкомерсикающего ножкой мужика, – тайничок-то русский мужицкий у него в мозгу еще есть!» (С.285) «Мужик, будь он даже беден, но если только держится земли – удивительная в ней, матушке-кормилице, сила, – совершенно презирает и попавшего на линию  и разбогатевшего на службе у барина. “А хорошее жалованье получают эти курятники – 250 рублей, да еще рвет с кого билетик, с кого трояк!” – говорил мне один мужик, истинный, страстный земледелец, непомерной силы, непомерного здоровья, ума и хозяйственной смышлености. // – А ты бы разве пошел на эту должность? // – Я-то? // – Ну да, ты. // – Избави меня господи! Я? В батраки!» (С.285-286)


В поведении крестьян прослеживается индивидуалистически-эгалитарная ценность «не сделать вклада больше другого» (см., например, выше цитату со ссылкой на с.183), которая легко могла быть продолжена в сторону снятия ограничений для оппортунистического поведения [8], ибо «на то и щука в море, чтоб карась не дремал». Склонность крестьян к оппортунистическому поведению [9] может быть проиллюстрирована следующими цитатами: «В течение двух лет я ознакомился с соседними крестьянами, и они меня узнали; установилось известное взаимное доверие, хотя каждый из нас все помнит пословицу: “на то и щука в море, чтобы карась не дремал”. Вообще не худые отношения.» (С.105) «Так как я знаю пословицы: «на то и щука в море, чтоб карась не дремал», «не клади плохо, не вводи вора в соблазн», так как я знаю, что всякий считает обязанностью «учить дурака», так как я из опыта знаю, что если не брать штрафа, то вытравят и поля и луга, – будут пригонять лошадей кормиться на мой луг или на мой овес, – то я всегда строго взыскиваю за потравы.» (С.71)


У крестьян в массе наличествовало уважение контрактной дисциплины (кроме ситуаций, когда данная ценность «обнулялось» оппортунистическим паттерном – ибо «дураков – учат»), причем контракты обычно соблюдались даже будучи без фиксации на бумаге если все процедуры шли «по-божески». «Необходимо уметь ценить труд, знать, что чего стоит, и если случится, что мужик прошибется или по крайности с голоду возьмет работу за слишком дешевую цену – это часто случается, – нужно вникнуть в дело и расчесть по-божески, чтобы и себе убытку не было, и мужик остался бы доволен. Если мужик не выполняет условия, бросает работу, отказывается от обязательства, то нужно опять-таки вникнуть в дело, разобрать его с толком. Всегда окажется какая-нибудь основательная причина: изменилось семейное положение мужика, цены поднялись, работа не под силу, вообще что-нибудь подобное; мошенничество тут редко бывает. Ни с кем я не сужусь; я еще ни разу не жаловался ни мировому, ни посреднику, ни волостному, а между тем большею частью даю в долг деньги и хлеб без расписок, выдаю задатки без условий, и до сих пор еще никто из крестьян меня не обманывал. Крестьяне судов не любят, и если кто часто судится, о каждой безделице жалуется в волость или  мировому, у того работать не будут. Крестьянин никогда не отказывается от долга, – по крайней мере, со мною этого не случалось, – и если не может отдать в срок, просит обождать, и, справившись, отдает или отрабатывает. Да и относительно выполнения работ не могу  пожаловаться, чтобы были неисправны: до сих пор все у меня делалось своевременно, но, разумеется, нужно и самому не зевать и в то же время помнить, что у каждого крестьянина есть работа и на своем поле. <…> мужик прост, вывертов не знает (бога боится), он еще крепок земле и всегда впереди ожидает нужды. Сегодня не отдашь долга – завтра уже не дадут, а кто же знает, что завтра не понадобятся деньги, хлеб, покос, дрова и пр., и пр. Нет, в отношении отдачи долгов мужики гораздо удобнее, чем люди нашего класса, и мне никогда не случалось столько хлопотать о получении с крестьян проданного в долг хлеба, сколько случалось прежде хлопотать о получении из иных редакций денег за статьи. » (С.105-106)


Предыдущая цитата также показывает, что крестьяне очень ценят делиберацию – стремление вовлеченных в сделку сторон достигнуть такого компромисса, который удовлетворял бы всех участников сделки (что можно интерпретировать через интуитивное понимание людьми смысла равновесия по Парето, и стремлению к достижению оного). Следствием этого являлось и значимое время, которое крестьяне посвящали переговорам вокруг соответствующих ситуаций: «Дележ этот продолжался бы не менее полудня, если десятины попались треугольные, в виде трапеций, или из кусков, потому что раздел земли производится с величайшей щепетильностью, части уравниваются чуть не до квадратных вершков и притом при помощи одного только шестика. Крик, брань во время этого дележа страшнейшие, кажется, вот сейчас начнется драка, понять ничего нельзя, но окончился дележ, смолкли, – и посмотрите, как верно нарезаны все части. Разделив землю, бросают жребий, кому какой участок – потому жребий бросают, что участки хотя и равные, но земля не равна и местоположение не одинаковое, – и каждый начинает пахать тот участок, который ему достался.» (С.176) «Но что касается уменья считать, производить самые скрупулезные расчеты, то на это крестьяне мастера первой руки. Чтобы убедиться в этом, стоит только посмотреть, как крестьяне делят землю, рассчитываются, возвратясь из извоза. Конечно, вы тут ничего не поймете, если вам неизвестен метод счета, вы услышите только крик, брань и подумаете: как они бестолковы <…> Но подождите конца, посмотрите, как сделан расчет, и вы увидите, к какому результату привели эти бестолковые крики и споры, – земля окажется разделенною так верно, что и землемер лучше не разделит.» (С.202) «Я уже говорил в моих письмах, что мы, люди, не привыкшие к крестьянской  речи, манере и способу выражения мыслей, мимике, присутствуя при каком-нибудь разделе земли или каком-нибудь расчете между крестьянами, никогда ничего не поймем. Слыша отрывочные, бессвязные восклицания, бесконечные споры с повторением одного какого-нибудь слова, слыша это галдение, по-видимому, бестолковой, кричащей, считающей или измеряющей толпы, подумаем, что тут и век не сочтутся, век не придут к какому-нибудь результату. Между тем подождите конца и вы увидите, что  раздел произведен математически точно – и мера, и качество почвы, и уклон поля, и расстояние от усадьбы, все принято в расчет, что счет сведен верно и, главное, каждый из присутствующих, заинтересованных в деле людей, убежден в верности раздела или счета. Крик, шум, галдение не прекращаются до тех пор, пока есть хоть один сомневающийся. // То же самое и при обсуждении миром какого-нибудь вопроса. Нет ни речей, ни дебатов, ни подачи голосов. Кричат, шумят, ругаются – вот подерутся, кажется, галдят самым по-видимому, бестолковейшим образом. Другой молчит, молчит, а там вдруг ввернет слово – одно только слово, восклицание, – и этим словом, этим восклицанием перевернет все вверх дном. В конце концов, смотришь, постановлено превосходнейшее решение, и опять таки, главное, решение единогласное.» (С.218-219)


Стандартный цикл годовой активности при проведении полевых работ дополнялся у крестьян не менее стандартным циклом их контрактной активности. С зимы, а иногда уже с поздней осени, крестьяне начинали покупать у помещиков и / или кулаков недостающую им еду. Наряду с покупкой еды они начинали также набирать еду (или деньги) в долг под будущий урожай и/или отработку. В это время помещики и кулаки продавали / раздавали в долг свой запас ржи, которая была основным объектом в данных сделках. Раздачей денег / еды в долг они не только зарабатывали достаточно приличный процент [10], но и обеспечивали свои хозяйства будущей рабочей силой. Так можно видеть сложность календарного планирования контрактных обязательств и активностей крестьян, что, по-видимому, и обеспечило столь высокий уровень рациональности поведения основной их массы.


Другой момент здесь, который требует обратить на себя внимание, это развитость среди крестьян товарно-денежных отношений. При этом труд выступал в крестьянской хозяйственной сфере в качестве аналога и товара, и денег.


Макросреда экономической жизни русской деревни

В целом институциональное поле, регулировавшее внутреннюю жизнь крестьянского сообщества, носило неформальный характер, но при этом оно было крестьянами хорошо понимаемо. Требуемое им поведение соответствовали критерию «поступать по божески», а само оно называлось среди крестьян «божий закон».


Государственное же законодательство крестьянами не понималось, и на практике давалось крестьянству лишь в виде произвола: крестьянин «боится, как огня, судов, не надеется, что сумеет говорить у судьи, боится проговориться, попасть в тюрьму и т. д. Как бы ни был прав мужик, но он всегда боится, что с деньгами всегда можно его пересудить, да притом и сам обыкновенно не знает, прав он или виноват, а если виноват, то какому подлежит наказанию. Трудно ему это знать, потому что разные суды судят по разным законам: так, мировой за неотдачу долга ничего особенного не сделает, – только присудит долг отдать, а в волости, пожалуй, сверх того и выпорют; за увоз двух возов сена мировой в тюрьму посадит на два месяца, а в волости самое большое, что под арестом продержат. Как же тут мужику не бояться?» (С.106)


Фактически формальное право Империи носило по отношению к поведенческим рутинам крестьян несогласованный характер («Мужик не знает «законов»; он уважает только какой-то божий закон.» С.72) со всеми отсюда вытекающими последствиями [11], включая частый произвол и насилие по отношению к крестьянам со стороны начальства: чиновников и помещиков. Это и устанавливало отделение «панов» от крестьянского мира: «Конечно, к пану мужик относится не так, как к другому мужику; конечно, у мужика существует известного рода затаенное чувство к пану… // Мужику не под силу платить повинности, а кто их наложил? Паны, говорит мужик. Продают за недоимки имущество – кто? Опять паны. Мировой присудил мужика за покражу двух возов сена к трем с половиною месяцам тюремного заключения: мужик просит написать жалобу на съезд и никак не может понять, что нельзя жаловаться на то, что за 2 воза мировой присудил к 3 l/2 месяцам тюрьмы. // – За два-то воза на три с половиною месяца? // – Да, закон такой есть. // – Помилуйте, где ж такой закон? Ну, сами посудите, по-божески ли это будет! // – Понимаешь ты, в законе написано. // – В каком это законе? Кто ж этот закон писал? Все это паны на­писали. // И так во всем. Все – и требование недоимок, и требование поправки дорог, и требование посылать детей в школу, рекрутчина, решения судов – все от панов.» (С.72) Расхождение между разрешением конфликтов «по-божески» и по закону было существенным: «Например, если вы, поймав мужика с возом украденного сена, отберете сено и наколотите ему в шею, – не воруй, – то он ничего; если кулак, скупающий пеньку, найдет в связке подмоченную горсть и тут же вздует мужика, – не обманывай, – ничего: это все будет по-божески. А вот тот закон, что за воз сена на 3 l/2 месяца в тюрьму, – то паны написали мужику на подпор.» (С.72-73) Данные расхождения формальным правом и крестьянскими институтами производили хорошие основания как для коррупционного изъятия крестьянских средств начальством, так и для других видов начальнического произвола. Многочисленные случаи подобного вплоть до неправового прямого физического насилия рассыпаны в письмах Энгельгардта повсюду. И отдельно всему этому посвящено восьмое письмо.


Заключение

Вот так и получается, что «миф коллективизма» не выдерживает верификации по меньшей мере на уровне традиционного русского мира, как он был описан А.Н. Энгельгардтом в своих «письмах из деревни». Поведение русских крестьян в их хозяйственной деятельности было очень индивидуалистическим, причем индивидуалистическим именно в понимании современной экономической теории. Действия крестьян определялись практически всегда лишь их личным интересом, и не возникло никаких оснований считать, что в группах (например, в артелях) агрегирование личных интересов в групповой искажалось бы чем-то дополнительным, тем, что можно было бы проинтерпретировать как превалирование интересов коллектива над личными интересами участников группы. Более того, механизм согласования интересов участников группы был консенсусным, и обеспечивал результат близкий  к оптимальному по Парето.


Библиография

Аристотель Политика. // Полика. М.: АСТ, 2006. С.21-290.

ИЭ: Институциональная экономика: Новая институциональная экономическая теория. / Под ред. А.А. Аузана. М.: Инфра-М, 2010. 416с.

Крупкин П.Л. К теории институциональных полей: Общие моменты. // Научный эксперт. 2010. № 10. С.98-109

Нуреев Р.М. Россия: особенности институционального развития. М.: Норма, 2009. 448с.

Сопин В.С. Эволюция российской крестьянской общины как экономического института в пореформенный период. Диссертация на соиск. уч.ст. к.э.н. Спб: 2004. 186с.

Энгельгардт А.Н. Из деревни. 12 писем. 1872-1887. М.: Гос.изд-во сельскохозяйственной литературы, 1956. URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/ENGLGRDT/index.html.


Коментарии

[1] Нуреев, 2009, с.111

[2] Там же, с.115.

[3] Энгельгардт, 1956. Дальнейшие ссылки на эту книгу будут помечаться в тексте статьи простым указанием страниц в скобках после цитаты.

[4] Земельные отношения я тут не рассматриваю. См. институциональные особенности отношений общинной собственности на землю, например, в: Сопин, 2004.

[5] Несогласованность формальных норм является специфическим качеством институционального поля, проявляющимся при их сильном отрыве от обычных поведенческих практик сообщества. См. детали в статье: (Крупкин, 2010).

[6] О дешевизне крестьянского труда Энгельгардт пишет много. См., например, с.113-116. Конкретный баланс крестьянской семьи, работавшей у него скотниками – там же, с.25-26.

[7] За этим моментом угадывается самопозиционирование крестьян в дихотомии «раб-господин», о которой см., например: Аристотель. Политика. Книга первая (A), II. Сражаясь за сохранение в своей душе участка «человек как цель» перед лицом голодной смерти, люди естественно не могли уважать тех, кто свой такой участок души сдавал, интериоризируя полностью и без условий положение «человек как средство». В такой интерпретации пренебрежение к лакеям отражает именно ценностное стремление крестьян к личной свободе хоть где-то.

[8] Оппортунистическим в институциональной теории называется «поведение, нацеленное на преследование собственного интереса и не ограниченное соображениями морали». – ИЭ, 2010, С.21.

[9] Оппортунистическое поведение крестьян русской деревни может быть понято и как специфическая часть института собственности, ответственная за стимулирование отчуждения хозяйствующим агентом слабоконтролируемого имущества. Обычно данный элемент института собственности регулируется налогом на имущество, который стимулирует собственников отчуждать те свои активы, возврат на которые  не «отбивает» величины уплачиваемого налога.

[10] Величину процента и сложность заключавшихся сделок можно увидеть из следующей цитаты из писем Энгельгардта: «Вся его выгода в том, что он берет работу зимой и получает задаток в такое время, когда ему крайне нужны деньги на хлеб и подати и когда он денег ни за какие проценты, иначе как под работу, достать не может, а расходует на толоки в такое время, когда у него уже есть свой хлеб. Взять таким образом работу у крестьян называется “делать оборотку”; очень часто снявший работу летом передает ее другому и платит дороже, чем получил сам. Например, зимою одиночка берется сжать десятину ржи за четыре рубля, с выдачею ему денег вперед, а летом, когда приходит время жать, он сам нанимает сжать эту десятину за 4 рубля 50 копеек и платит хлебом или продает хлеб для уплаты деньгами. Это есть, собственно говоря, особый вид займа денег, причем в процент идет или та работа, которую мужик сделал сам, как в том случае, когда он обязывался на лен, или та приплата, которую он сделал. В большинстве случаев для мужика это есть единственный способ достать зимою денег и способ самый выгодный, потому что зимой в долг под расписку ему редко кто даст, а если и даст, то возьмет не менее 10 процентов в месяц, что на четыре рубля составит 2 рубля 40 копеек за шесть месяцев – ну, положим 2 рубля возьмет проценту, а взяв жнитво за 4 рубля и летом сдав его за 4 рубля 50 копеек, много за 5 рублей, он, следовательно, заплатит от 50 копеек до 1 рубля проценту. Главное же дело в том, что под работу всякий охотнее даст, потому что работу – если обязавшийся не умрет, не заболеет – мужик так или иначе всегда выполнит, к чему его можно заставить, даже не прибегая к суду, между тем как взыскать по расписке деньги и по суду очень трудно или даже, большею частью, невозможно.» (С.184-185)

[11] Общие свойства несогласованных институциональных полей см. в статье: (Крупкин, 2010).


(Автор: Крупкин П.Л.)

Опубликовано: Крупкин П.Л. Институты русской деревни конца XIX века по наблюдениям А.Н. Энгельгардта. // Научный эксперт. 2010. № 11. С.95-105. http://www.rusrand.ru/text/Jornal11_2010.pdf.


Abstracts:

Institutes of Russian rural societies in the end of the 19th century – following the observations of A.N. Engelhardt

Kroopkin P. L.


Using the description of the Russian rural society of A.N. Engelhardt, the article discusses the institutes that determined economic activities of peasants in the Smolensk region of Russia in the end of the 19th century. Peasants acting as economic agents showed themselves like very rational individualists. Peasants practiced their rationality being caused to manage a complex set of contractual obligations of different nature that accompanied their annual cycle of activities. Contractual discipline and permanent necessity of deliberation helped them in this. Such values as “be a farmer”, “do not make more of another” restricted them. The article interprets peasant’s opportunism as an element of the institute of property, stimulating agent to get rid of assets being not under control.

The governmental legislation was inconsistent with daily behavioral routines of peasants, giving rise to abuse, arbitrariness and violence of officials and landowners against peasant communes, and also to corruption.

A well-known institutional point: “collectivism is a basis for behavior patterns of Russians” did not received an actual confirmation.


Key words: Russian peasants, Economical Institutes, Individualism, Rationality, Collectivism, Property, Contracts, Opportunism, Values, A.N. Engelhardt


Оставить комментарий:

Captcha

Ваше имя:
E-mail: