Центр Изучения Современности

Centre for Modernity Studies

Перспективы развития российского государства:
Взгляд из начала XXI века

Доклад 14 октября 2011 года на Международной научно-практической конференции: Российская государственность: история, современность и перспективы развития, г. Владимир.

 

Основные результаты прогноза

При составлении прогнозов по отношению к какому-либо социальному объекту полезно опереться на те его качества, которые представляются устойчивыми во времени. В этом плане для Российской Федерации можно выделить следующие характеристики:

 

(1)   Политическая система РФ является идентичностно негомогенной политией, или, другими словами, политией ордынского типа.[1]

(2)   Правовая система РФ обеспечивает несогласованность институционального поля общества.[2]

(3)   Российский социум в основной своей массе сильно фрагментирован – вплоть до полной неспособности формировать публичный интерес, продвигать и отстаивать его.

 

К великому моему сожалению данные качества являются «долгоиграющими», потому в качестве среднего сценария развития постсоветской государственности можно обозначить сохранение имеющегося на 2011-й год статус-кво. «Вертикаль» будет удерживать свою гегемонию в рамках «мягкой власти», продолжая эксплуатировать социальные низы и контролировать политическое поле вместе с крупным и средним бизнесом. Основная масса населения будет оставаться в десубъективированном состоянии, неугодные политические силы будут «зачищаться» как на политическом поле, так и на уровне экономических основ. В то же время будет сохраняться наличествующий уровень личных свобод, наслаждаться которыми может каждый при выполнении главного требования к населению со стороны правящей команды – «Дома сидеть надо!»

 

Основное ограничение данного сценария связано с нарастающим неприятием основной массой жителей страны сложившегося социального порядка – его несправедливости в части расслоения граждан, как имущественного, так и правового, его цинизма и безнравственности, его террора со стороны как криминальных структур, так и разнообразнейших начальников «вертикали», которые, впрочем, зачастую представляют собой все тот же криминал, или его «крышу». Это может привести к потере легитимности властного положения правящей группы со всеми исходящими отсюда последствиями.

 

Потому повышается вероятность развития событий с переходом к тому сценарию, который можно обозначить как худший. В рамках данного сценария сложившаяся структура социального порядка в основных своих чертах будет сохранена через усиление властного насилия – как физического, так и дискурсивного. В рамках свертывания имеющихся свобод на этом пути возможно даже установление какого-либо варианта тоталитаризма.

 

Ну и в заключение о хорошем сценарии. Возможен вариант, что правящая команда озаботится повышением своей легитимности, и начнет реализацию национального проекта, т.е. трансформации имеющейся политии в таковую, которая характерна для национального государства. Некоторые необходимые моменты для успешной национализации ордынства могут быть почерпнуты из европейской истории.[3] Обычно данный процесс протекает через классическое западное полицейское государство, когда суверен по каким-то соображениям ограничивает себя следованием какой-то четко артикулируемой модели общего блага. Потом формируется нация-ордынство – сообщество равных в правах, имеющее установку на политический суверенитет в рамках своего государства. И завершается этот процесс включением в нацию большинства взрослого населения страны.

 

Политически гомогенные и негомогенные социоры

Рассмотрение всего множества известных истории социальных организмов (социоров) позволяет ввести одно очень интересное различение, которое определяет для них два больших класса. В основе данного различения лежит степень гомогенности политической сферы социума, то, насколько сильно политический класс рассматриваемого социора идентичностно [4] отделяет себя от управляемых ими людей. При этом выделяется достаточно большая группа социоров, в которых политический класс общества позиционирует себя и социально, и идентичностно достаточно далеко от управляемых масс людей, вплоть до провозглашения своего биологического отличия. Будем называть подобные социоры –  «ордынствами». Классическими ордынствами были все «старые режимы» – монархии позднего средневековья, знать которых часто настаивала именно что на своей биологической особости. При этом в противовес ордынствам-монархиям в том же средневековье существовали и города-государства, в которых не было столь сильного идентичностного самоотделения политического класса от управляемых сограждан. Другим примером идентичностно гомогенных политий могут служить современные западные национальные государства / либеральные демократии, политический класс которых четко позиционирует себя антропологически как плоть от плоти народной.

 

На всей глубине писанной истории мы можем найти как социоры ордынского типа, так и идентичностно гомогенные социоры. При этом к первым обычно тяготеют монархии и автократии, а ко вторым – города-республики и национальные государства. Данное различение было отражено и в политической мысли человечества: обоснованию благостности ордынского устроения общества посвятили себя, например,  Платон, Гоббс, и др., а неордынская традиция развивалась в то же время Аристотелем, Макиавелли, Локком, и т.д.

 

Обычно соответствующая политическая мысль легитимирует ордынское устроение государственности, используя два базовых мифа. Во-первых, это постулирование «войны всех против всех» в качестве основного состояния людей при отсутствии внешнего управляющего воздействия на них. И, во-вторых, миф о патернализме, о том, что низы не смогут выжить без заботы о них верхов. И понятно, что основа политической мысли неордынской традиции – мудрость коллективного разума человеческой общины – в случае ордынской традиции обычно «вытеснена за пределы», что порождает хороший критерий идентификации ордынского устройства наличествующего социального порядка, заключающегося в ответе на вопрос: насколько обычное социальное место рядового обывателя изоморфно месту овцы в стаде при пастухах? Именно такая дегуманизирующая практика, как низведение социальных низов в представлениях верхов до «скота в ландшафте», и фиксация этого в повседневных рутинах социального порядка, четко позволяет определить ордынское устроение рассматриваемого социума. Например, в СССР обыватели были не только практически полностью подобны «овцам в стаде», но и более того, от них требовалось быть именно что «овцами-автоматами», поскольку им (в отличие, например, от классических ордынств / монархий) не позволялось даже «взбрыкнуть» при случае, что есть обычно «прошитое» в социальности неотъемлемое «право» всего живого.[5] Таковая девитализация людей придавала особый «шарм» ордынской сущности советского социального порядка.

 

В постсоветской России обыватель отличается от условной овцы возможностью совершить «дауншифтинг» (т.е. перейти на более низкие социальные позиции, «растворившись в ландшафте»), и возможностью выехать за пределы страны. Тем не менее распространенность в определенных релевантных дискурсивных слоях терминов «быдло», «гопота», «лохи», и т.п. четко показывает представления об управляемых в начальственных головах Российской Федерации (РФ). К тому же российское начальство очень не одобряет низовой протест, однако любит поговорить о патернализме, и о том, что «эти там» «поубивают же друг друга» без отеческой начальственной заботы. Так что дегуманизирующие и девитализирующие практики продолжают определять имеющийся социальный порядок, хоть и в чуть более «поистрепавшемся виде», чем то было в СССР. Плюс к тому – развивающиеся практики фиксации различными социальными слоями своей «выделенности» главным образом через сотворение произвола и применение насильственных действий по отношению к «оттесняемым вниз». Т.е. нет никаких оснований считать, что постсоветская Россия по результатам произошедшей трансформации перестала быть ордынством, хоть она и изменилась существенно в некоторых своих характеристиках.[6]

 

Особенности макро-стратификации ордынских социумов

Естественная социальная стратификация любого социора, наводимая на общество властным отношением,[7] приобретает дополнительные черты в случае реализации в социуме социального порядка ордынского типа.

 

Рассмотрим сначала стратификацию, определяемую универсальностью властного отношения.[8] Любое общество содержит в себе людей, основной деятельностью которых является управление другими людьми. Данные люди формируют так называемый общественный актив. Для остальных людей, принимающих наличествующий социальный порядок, будем использовать термин «масса». В активе дополнительно выделяется слой тех, кто принимает участие в разрешении стратегических вопросов общества. Обычно данный слой называют политической элитой. При этом известно, что так введенная элита является достаточно трудно фиксируемым на опыте социальным объектом, и потому элитологические исследования обычно подменяют изучаемый объект на генералитет – людей, занимающих формальные верхние социальные позиции общества. Очевидно, что элита во многом пересекается с генералитетом, однако в то же время понятно, что как бывают и генералы, которые включены в цепочки принятия и согласования особо важных решений, так бывают и не генералы, которые включены в данные цепочки.[9]

 

Итак можно видеть, что в любом социоре только из-за наличия политической сферы возникают указанные выше социальные страты: элита, включенная в актив общества, и масса. Если же еще принять во внимание и политическую гегемонию, осуществляемую элитой, то по отношению к ней в обществе возникает и база ее поддержки, обычно называемая средним классом, и состоящая из внеэлитного актива и верхнего слоя массы, и страта «всегда и безусловно ни с чем не согласных», которую можно определить термином «коагулят».[10] Различные социологические исследования дают оценку численности актива текущего российского общества на уровне 8-10% от взрослого населения, для среднего класса – 20-25%.  Численность коагулята может быть оценена на уровне 3-5%. Численность политической элиты страны – примерно 5 тыс. человек (менее 0,005%).

 

Перейдем теперь к рассмотрению социора, «отягощенного» социальным порядком ордынского типа. Как уже говорилось выше, данный социальный порядок характерен тем, что «высшие слои» общества начинают отделять себя от управляемых антропологически, формируя сильную ментальную границу в общественном сознании. Очевидно, что данные «верхние слои» основных выгодоприобретателей социального устройства (будем далее называть их словом «небожители») включают в себя (1) политическую элиту общества, (2) генералитет, (3) всех остальных, признаваемых первыми двумя группами в качестве «своих», заслуживающих специальной заботы о себе. Группу (3) главным образом слагают члены семей и еще не деклассированные потомки бывших представителей слоев (1) и (2). При этом некоторое количество небожительских социальных мест резервируется и для особо одаренных людей «снизу» – для «обновления крови», так сказать.[11] На другой социальный полюс от небожителей оттесняется большинство представителей массы, которые в сознании небожителей слабо отличаются от «скота в ландшафте». И в промежуток между небожительским и народным полюсами попадают те, кто берет на себя основную нагрузку по обеспечению гегемонии небожителей в обществе.[12] Эти люди, не являясь небожителями сами, тем не менее стремятся ментально «быть рядом» с небожителями, быть полезными им, обслуживать их. Они же главным образом и оттесняют прочее «быдло» (и других менее удачливых своих собратьев) «вниз», «подальше» от небожительского мира, тем самым обслуживая и поддерживая поляризацию на небожительской ментальной границе. Будем называть данную социальную группу из указанного ментального «зазора» – вертухаями.

 

Идентичностно вертухаи достаточно сильно сплочены перед лицом отталкиваемой ими «вниз» народной массы, что не мешает им внутри себя быть крайними индивидуалистами. Вертухайская атомизация обусловлена тем, что небожители инкорпорируют к себе лишь незначительную часть жаждущих, вследствие чего среди вертухаев царит предельный социал-дарвинизм. Система вертухайского отбора закрепляет практики гипертрофированной услужливости по отношению к «верхним» по иерархии, зависти и ревности по отношению к «одноуровневым», пренебрежения по отношению к «нижним», в общем все-то, что обычно характеризуется метафорой «куриный насест». Именно данный слой общества наиболее полно воплощает в себе и «войну всех против всех», и «патернализм», который закрепляется как пассивностью его представителей из-за высокой цены риска от «неправильного действия», так и постоянным ожиданием подачек и прочих «благодарностей» от начальства.

 

Идеологически вертухаи пытаются адаптировать себе представления небожителей, но делают они это в меру своего понимания и на основе своего жизненного опыта, потому результат у них получается сильно разжиженным цинизмом и ханжеством. При этом осознание своей «чуждости» миру небожителей, куда они сильно и постоянно жаждут попасть «своими», закладывает в основу их итогового этоса значимый комплекс неполноценности, который они обычно компенсируют, «отрываясь» на нижних по иерархии.

Нетрудно видеть, что в своих социальных и этических отношениях мир вертухаев сильно замешан на том, что А.А. Зиновьев называл коммунальностью.[13]

 

Вертухаев в общем-то можно обнаружить практически во всех слоях общества. Вертухаями является значительная часть актива, многие представители среднего класса, многие из коагулята.[14] И даже в массе обывателей значительное количество хотели бы оказаться на вертухайском жизненном пути. В то же время тот же актив содержит и тех, кто резко отстраивает себя от вертухайского сообщества. Много подобных людей также наличествует в среднем классе, и еще больше – в основной народной массе.

 

Еще одним общим свойством ордынского социального порядка является следующие моменты. При взгляде «вниз» из своего социального места небожитель практически всегда видит одних только вертухаев, ближние к себе и очень сплоченные их слои. Для того, чтобы увидеть кого-либо из народа небожителю надо сильно постараться. Соответственно, все представления небожителей о народных массах формируются лишь на основе наличествующей у них информации о вертухайских нравах и повадках. Справедливо и обратное – народ при взгляде «вверх» видит все тех же вертухаев, слагающих нижние слои руководителей. Более того, основная масса вертухаев также никогда не видела небожителей: поле их зрения ограничено «сверху» лишь той популяцией, которая занимает чуть более высокие «жердочки» иерархического «насеста». Все это имеет смысл иметь в виду при анализе письменных источников «о народе» – ведь народ сам увы «говорить» не умеет.

 

Несогласованность российского институционального поля

Рассмотрим далее следующий специфический российский момент – несогласованность институционального поля страны.[15] Свойство несогласованности институционального поля возникает в ситуациях, когда формальные нормы, поддерживаемые центрами силы общества, сильно отличаются от институтов, которым люди следуют в силу своих обычаев. «Сама структура несогласованных институциональных полей создает в обществе ряд особенностей, отличающих такие общества от других, управляемых согласованными институциональными полями:

 

1. Существенное отличие актуального институционального поля от формальных норм создает в социуме состояние «перманентного произвола». Осознание обществом перманентности произвола в стране, чему способствуют оппозиционные и внесистемные социальные агенты, сказывается на легитимности сложившейся системы центров силы общества не лучшим образом.

 

2. Дефицит легитимности общественного устройства требует резервирования дополнительных ресурсов для отражения соответствующих атак, т.е. приводит к возрастанию затратности общественной системы управления, ее склонности к насилию.

 

3. Возникают более высокие требования по квалификации управленцев для каждого уровня общественной иерархии, чем это, например, требуется при нормально легитимной бюрократии, действующей в согласованном институциональном поле. Данный фактор приводит к дефициту управленцев вследствие их неэффективного расположения по иерархии и/или к некомпетентности бюрократии на низовых уровнях при обычном копировании бюрократических структур из обществ с согласованными институциональными полями.

 

4. Возникает эффект незащищенности бюрократа вследствие всегда имеющейся возможности его наказания из-за творимого им по существующим «правилам игры» произвола. Этот же фактор способствует инфильтрации в бюрократию людей специфического морального склада, которые могут существовать в таких условиях.

 

5. В более широком плане несогласованное институциональное поле приводит к раздвоению сознания всех участников «игры», при котором в общественном сознании формируются слои «небесного» и «земного». «Небесное» связывается с недостижимой на практике утопией красивых демонстрационных формальных норм, а «земное» – с творимым центрами силы произволом. При этом также возникает стресс от необходимости терпеть произвол в виду «небесного» идеала, которому творящие произвол регулярно клянутся в верности. Разрыв между «небесным» и «земным» усиливает проблемы социализации юношества, и создает проблемы социальной интеграции людей рационального склада.

 

6. Несогласованные институциональные поля поддерживают в обществе правовой нигилизм, ибо при наличии хоть одного закона, созданного лишь для демонстрации, трудно убедить кого бы то ни было, что другие формальные правила не таковы.»[16]

 

Первым источником несогласованности институционального поля в РФ является склонность ее «верхов» к демонстрационному законодательству, когда законы устанавливаются не только вследствие наличия конфликтных зон в обычной части институционального поля, но и следуя логике пропаганды своей «цивилизованности». Как результат, образуются те самые институциональные «разрывы», которые начинают обильно эксплуатироваться вертухайским сословием для (1) усиления влияния своих социальных позиций через «отработку» возможности произвола по отношению к «посторонним», попавшим в ситуацию «разрыва», и (2) для извлечения административной ренты. При этом возможность извлечения ренты создает еще один источник институциональных «разрывов» – следующий из логики данного «бизнеса» – ведь массовость эксплуатации «разрывов» институционального поля с целью извлечения дохода позволяет считать, что в России вполне оформилась соответствующая «отрасль» народного хозяйства. Хорошее описание данной «отрасли» дал К.Ю. Рогов в своей модели мягких правовых ограничений,[17] которое можно представить следующим образом:

 

«Согласно К. Рогову писаные правила создаются таким образом и, главным образом, для того, чтобы их было можно и выгодно нарушать. «Выполнение таких правил – чистая издержка, а нарушение правил дает конкурентные преимущества». Поэтому происходит постоянный торг индивидуальных прав по нарушению правил. Государство предстает как «магазин», в котором «продаются» такие права. Государственные институты не следят за соблюдением правил, но карают за их несанкционированное нарушение, соответственно, мотивируя остальных на торг в отношении их прав на нарушение правил.

 

Должно существовать большинство, уверенное в повсеместности нарушения правил. Ценностные преимущества тех, кто соблюдает правила, существенно понижаются, а маргинальность таких людей получает идеологическое обоснование. Разговоры о повсеместности коррупции работают не на подрыв этой системы, а на пропаганду системы нарушения правил.

 

Правила нарушения правил изменчивы. Нельзя приобрести длительный иммунитет. Каждый субъект должен постоянно взаимодействовать с системой, проверяя, правильно ли он нарушает правила. Поэтому главная роль принадлежит политикам – тем, кто устанавливает новые правила нарушения правил, тем самым контролирует и просителей о правах на нарушение (граждан, бизнес), и чиновников, кто эти права предоставляет. В этом смысле «борьба с коррупцией» – необходимый элемент системы, поскольку в этом процессе политики утверждают свою власть и исключительное право менять правила нарушения правил, показательно наказывать за нелояльность к себе и режиму.»[18]

 

Понятно, что данная особенность РФ придает ее вертухайским социальным позициям дополнительную привлекательность. Вот как этот момент осветил Президент РФ, рассуждая о мотивациях российской молодежи: «молодёжь хочет быстрого успеха, <…> они хотят стать чиновниками. Почему? <…> понимаете, я всегда думаю о том, какие побудительные мотивы у человека, когда он выбирает свою будущую профессию, свой жизненный путь. <…> Я не говорю про министерские должности, а такие низовые должности. Там хорошо платят? Нет, платят плохо. А почему? А потому что это способ быстрого обогащения – коррупция. То есть они видят в этом пример того, как можно быстро, не прилагая труда, добиться успеха в жизни. <…> вот я приду там на какую-то низовую должность, возьму раз пять какие-то всякие подношения, которые мне принесут, и после этого, может быть, успокоюсь или своё дело открою. Хотя, как правило, никогда этим не заканчивается, это становится способом существования на всю жизнь, пока человека не поймали за руку или по каким-то причинам он из системы не вылетел.»[19] С полным пониманием всех нюансов «бизнеса» рассуждает г-н Президент – нельзя этого не отметить.

 

Обрисованная специфика социального положения вертухаев, дополненная особенностями институционального поля страны, определяет некоторые интересные общие моменты их группового психотипа, на которых я здесь останавливаться не буду.[20]

 

Библиография:

Зиновьев А.А. 1994: Коммунизм как реальность.- М.

Крупкин П.Л. 2010а: Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления.- М.: Флинта, Наука, 2010.- 568с.

Крупкин П.Л. 2010б: Об особенностях мотивации действующего российского актива. // Научный эксперт. 2010. №6. С.63-72. (http://modernity-centre.org/2010/06/29/kroopkin-114/).

Крупкин П.Л. 2010в: Эволюционная теория архетипов Юнга: архетипические моменты в структуре коллективной идентичности. // Публичное управление : теория и практика. № 3-4. С.303-311. – Харьков. (http://modernity-centre.org/2010/07/27/kroopkin-115/).

Крупкин П.Л. 2010г: К теории институциональных полей: Общие моменты. // Научный эксперт. 2010. № 10. С.98-109. (http://modernity-centre.org/2010/10/28/kroopkin-116/).

Крупкин П.Л. 2011а: Есть ли шанс догнать ушедший поезд? // Вопросы национализма. 2011. №5. С. 58-69.

Крупкин П.Л. 2011б: Российское общество и его политический класс:

взаимосвязь некоторых особенностей. // Центр изучения Современности, 18.08.2011. (http://modernity-centre.org/2011/08/18/kroopkin-128/).

Медведев Д.А. 2011: Встреча с представителями малого бизнеса Пензенской области. // Стенограмма на сайте Президента РФ, 14.07.2011. (http://www.kremlin.ru/news/11952).

Рогов К.Ю. 2010: Режим мягких правовых ограничений: Природа и последствия. // Inliberty, 22.07.2010. (http://www.inliberty.ru/blog/krogov/2471/).

Розов Н.С. 2010: Модель правовой ловушки и коррекция оппозиционной повестки дня. (http://www.nsu.ru/filf/rozov/publ/lovushka.htm).

 

Ссылки и комментарии:

[1] Ордынства – это политические системы, в которых правящий класс достаточно сильно отделяет себя от управляемых «низов» общества в идентичностном плане – вплоть до утверждения своего биологического отличия. Детали – см. далее раздел «Политически гомогенные и негомогенные социоры». См. также Крупкин 2011б.

[2] Несогласованное институциональное поле – это такая система социальных институтов, в которой формальные нормы писанного законодательства зачастую отличаются от обычных социальных норм достаточно сильно. Детали – см. далее раздел «Несогласованность российского социального поля». См. также Крупкин 2010г.

[3] Подробности освещены в работе: Крупкин 2011а.

[4] Под идентичностью здесь я имею в виду именно что коллективную идентичность (social identity), т.е. конкретный набор ментальных структур в сознании человека, задающий эмоционально важное для него самоотнесение себя к какой-либо группе, а также определяющий правила поведения людей в данной группе, правила приема/исключения людей в/из группу/ы, детали различения «свой чужой» для данной группы (Крупкин 2010а: 122). Не следует путать с персональной идентичностью (identity) – результатом интериоризации человеком набора своих социальных ролей, которая может и не нести эмоциональной нагрузки. Более детально модель коллективной идентичности и отличие ее от персональной идентичности обсуждены в работе: Крупкин 2010в.

[5] Напомню про одну важную характеристику живого: «Жизни свойственно вопрошать свои пределы».

[6] См. дополнительные детали по элитной ментальной границе в российском общественном сознании в: Крупкин 2010а: 307-321.

[7] Один социальный агент находится во властном отношении к другому социальному агенту, когда он способен навязать подвластному свою волю. Подвластный агент легитимирует властное отношение своим подчинением. См. детали в: Крупкин 2010а: 99-105.

[8] Подробнее – в: Крупкин 2010а: 87-89.

[9] Подробнее – в: Крупкин 2010б.

[10] Социальный коагулят обладает очень интересными характеристиками, которые однако не важны для темы настоящей работы. С этими свойствами можно ознакомиться в: Крупкин 2010а: 92-97.

[11] Все известные истории элитные сообщества имели работавшие процедуры инкорпорации «подходящих» людей из неэлитных социальных слоев.

[12] Т.е. в социорах-ордынствах средний класс перестает быть целиком базой гегемонии, хоть в лице некоторых своих представителей может все же к данной базе принадлежать.

[13] Детали по концепции коммунальности см, например, в: Зиновьев 1994.

[14] Тут имеется очень интересная диалектика: «ненавижу, но … люблю!», но она лежит в стороне от темы настоящей работы.

[15] Подробнее общая теория вопроса представлена в: Крупкин 2010г.

[16] Крупкин 2010г.

[17] Рогов 2010.

[18] Розов 2010.

[19] Медведев 2011.

[20] Подробнее данный вопрос освещен в: Крупкин 2011б.

 

(Автор: Крупкин П.Л.)

Опубликовано:  Крупкин П.Л. Перспективы развития российского государства: Взгляд из начала XXI века. // Российская государственность: история, современность и перспективы развития. Материалы международной научно-практической конференции. г.Владимир. 14 октября 2011 года. Владимир, 2012. С.204-213.


Оставить комментарий:

Captcha

Ваше имя:
E-mail: