Центр Изучения Современности

Centre for Modernity Studies

Малинова О. Ю. Между идеями нации и цивилизации: дилеммы макрополитической идентичности в постимперском контексте. // Институт Кеннана. Новости. 16.05.2012.   Текст в и-нете

 

Между идеями нации и цивилизации:
дилеммы макрополитической идентичности
в постимперском контексте

О. Ю. Малинова

 

Тезисы к выступлению на семинаре «Трудный путь к нации», НИУ ВШЭ, 29 мая 2012 г.

 

1. В политической картине мира, сложившейся в эпоху Модерна, доминирует норма, согласно которой государства «конституируются» нациями. Однако, несмотря на гибкость модели культурно-политического сообщества, заданной многовариантной идеей нации, во многих случаях в нее оказывается непросто вписаться. Именно так обстоит дело, когда процесс конструирования макрополитической идентичности происходит в постимперском контексте, который предполагает, с одной стороны, конкуренцию разных проектов «нациестроительства», а с другой – наличие политических и культурных ресурсов для конструирования искомой идентичности в наднациональной/цивилизационной системе координат. Стремясь к политической интеграции обширных пространств, империи с большим или меньшим успехом осуществляют универсалистские идеологические (религиозные и светские) проекты, закладывающие основу для культурной общности поверх этнических, конфессиональных и языковых границ. Это наследие активно используется для конструирования макрополитической идентичности в постимперском контексте, позволяя рассматривать ее сквозь призму не «национальных», но «цивилизационных» различий. Именно это характерно для современной России.

 

2. Переплетение разных оснований идентификации в представлениях о русскости/советскости/российскости считается одним из проявлений того, что многие исследователи определяют как слабость русского национализма и «неоформленность» русского национального самосознания. Однако с точки зрения конструктивистского подхода правильнее было бы говорить не столько о незавершенности «закономерного» процесса формирования национальной идентичности, сколько о неполном соответствии безусловно существующей (хотя и трансформирующейся) макрополитической идентичности матрице воображения сообщества, заданной идеей нации. Эта черта русской/советской/российской идентичности обусловлена целым комплексом исторических, социокультурных, экономических, географических и политических факторов. Не отрицая значимости других составляющих этого комплекса, мы сосредоточим внимание на особенностях дискурсивного конструирования макрополитической идентичности в Российской империи/СССР/Российской Федерации и попытаемся выявить диалектику ее национальных и цивилизационных составляющих.

 

3. Не углубляясь в анализ различных подходов, отметим, что воображение сообщества на основе цивилизационной общности связано с циклической историей религиозно-культурных и идеологических проектов, влияние которых удавалось распространить на значительные географические ареалы (как правило – параллельно с политическим контролем поддерживавших эти проекты и опиравшихся на них империй). Эта модель воображения сообщества предполагает наличие локально закрепленного ядра и потенциально безграничной периферии. В ее основе лежит принцип «сакральной вертикали», в силу которого сообщество, образующее ядро, представляется в качестве носителя особых идей и культурных практик, которые совпадают с «трансцендентным назначением» человечества. Цивилизационная идентичность задается именно причастностью к религиям, идеологиям, социальным практикам и культурным стилям, составляющим стержень «сакральной вертикали». Поскольку эта модель воображения сообщества предполагает асимметричность периферии и ядра, она не акцентирует однородность группы по контрасту с аутсайдерами (степень «цивилизованности» может варьироваться) и не настаивает на символическом равенстве ее членов. Хотя цивилизационная идентичность связана с определенным географическим ареалом и прочно ассоциируется с народами, образующими ядро цивилизации, ее пространственные и символические границы с «Другими» мыслятся не столь отчетливо, как в случае национальной идентичности. Цивилизационная идентичность более инклюзивна, допускает «двойную лояльность» и легко надстраивается над иными идентичностями, имеющими пространственно-политическое измерение. В контексте современных процессов, связанных с глобализацией, трансформацией функций национальных государств и ростом миграции, цивилизационная идентичность приобретает новое качество, в том числе – становится предметом открытой идеологической артикуляции (наиболее яркий пример – известная концепция «столкновения цивилизаций» С. Хантингтона). Поскольку в качестве Другого при этом выступает не «варварство», а другие «цивилизации», цивилизационная модель воображения сообщества приобретает герметичность, характерную для идеи нации. Не случайно некоторые исследователи считают возможным говорить о «цивилизационном национализме».

 

Более современную идею нации отличают от других способов воображения сообщества (1) более четкая привязка к исторической территории, которая воспринимается членами сообщества как общая родина (хотя границы этой территории могут быть предметом спора); (2) представление о культурной однородности нации, опирающееся на общность языка, исторической памяти, культурных традиций, религии и др. (хотя набор характеристик, на которые опираются разные национальные идентичности, варьируется); и одновременно – признание существенности различий между Нами и членами других сообществ, полагаемых нациями; (3) стремление к развитию политико-правовой общности и экономического единства в рамках «собственного» государства и формированию на этой основе общей гражданской культуры; (4) представление о равной ответственности членов сообщества за «общую судьбу» и их равном праве участвовать в ее определении. Все это создает основу для сильного чувства солидарности. Имеется обширная литература, доказывающая наличие тесных связей между возникновением и утверждением идеи нации и развитием современного государства (nation-state) с присущими ему институтами и функциями. Вместе с тем эта идея действительно оказалась «модульной» и пригодной к переносу: по мере утверждения националистической картины мира заданное ею «лекало» с большим или меньшим успехом пытались прилагать и к сообществам, связанным с иными типами политий, в частности – к династическим империям.

 

4. Русская общественная мысль подошла к осмыслению идеи нации почти синхронно с европейской (по оценке некоторых исследователей – уже с конца XVIII в.), причем вплоть до 1880-х гг. центральное место в комплексе проблем, в процессе осмысления которых формировался дискурс о нации , играл вопрос о сохранении национальной «самобытности» в ситуации «догоняющей модернизации». Тема национальной автономии – один из трех основных лейтмотивов национализма, выделенных Э. Смитом , – вплоть до конца XIX в. не была значимой для конструирования русской идентичности. Лишь в начале ХХ в. она была поставлена в общественную повестку в форме лозунга «Россия для русских». В середине XIX в. стержнем формировавшегося дискурса о нации оказалась проблема национальной идентичности, которая интерпретировалась в смысле обретения «самобытности» и преодоления «подражательности» по отношению к культуре Запада. Значимую роль играл и лейтмотив национального единства, который долгое время связывался не столько с этнокультурным и конфессиональным плюрализмом Российской империи, сколько с преодолением социокультурного раскола между образованным «обществом» и «народом». Последний стал предметом литературных споров еще в 1820–1830-х гг., а в 1840-х гг. усилиями славянофилов оказался возведен в ранг ключевой общественной проблемы.

 

С точки зрения конструирования сообщества, вписываемого в существующее Российское государство, дискурс о коллективной самоидентификации по отношению к Европе/Западу имел одно важное преимущество: его участники, как правило, оставляли за скобками этнический плюрализм империи, представляя Нас культурно однородным сообществом (русским, православным, оформленным «исторической» государственностью Московской Руси и Петербургской России). Это полностью соответствовало стратегии, характерной для воображения сообщества по модели нации, позволяя выносить за скобки внутренние различия, и одновременно подчеркивать фундаментальность Наших отличий от Других. Те, кто, следуя утверждавшейся националистической картине мира, стремился представить Россию как «нацию» в ряду иных европейских наций, делали это, опираясь на репертуар смыслов, складывавшийся в рамках «межцивилизационного» сравнения.

 

Однако конструирование коллективной идентичности через соотнесение с Европой/Западом не означало, что она воображалась по цивилизационной модели: хотя такой подход к ее определению и был предложен в работах Н. Я.Данилевского и отчасти К. Н. Леонтьева, в то время он разделялся немногими. Главной причиной тому было отсутствие «готового» набора особых идей и культурных практик, которые могли бы рассматриваться в качестве основания «сакральной вертикали», очевидно альтернативной западноевропейской/христианской цивилизации, которая в то время еще воспринималась в качестве «цивилизации в единственном числе». И лишь изменения ментальных карт, связанные с Октябрьской революцией и послевоенным кризисом в Европе, создали некоторые предпосылки для более убедительного переопределения коллективной идентичности по цивилизационной модели.

 

Вопрос о критериях принадлежности к сообществу, полагаемому нацией, безусловно дискутировался и в XIX в. Однако отчетливое противостояние различных подходов к нациестроительству: на основе «включающего» принципа лояльности уже существующему Российскому государству и причастности к русской культуре (что, как правило, сопровождалось утверждением о необходимости тем или иным образом менять характер существующих внутри сообщества связей), или же «исключающего» принципа русскости, связанного с акцентированием этнических или этноконфессиональных характеристик – оформилось лишь на рубеже XIX–XX вв. При этом многие участники дискурса о строительстве нации в России прекрасно сознавали риски, связанные с резким противопоставлением имперской и национальной идентичности. Это создавало дополнительные стимулы для конструирования коллективной идентичности «по смешанным лекалам», без различения ее национальных и цивилизационных составляющих. В соперничавших определениях русской идентичности переплетались рассуждения об этнокультурных, религиозных, национальных и прочих сходствах и различиях.

 

5. В начале ХХ в. возникли предпосылки для более отчетливой дифференциации рассматриваемых нами способов воображения сообщества: главной темой общественных дискуссий стал именно «национальный вопрос». Конкуренция разных проектов нациестроительства осложнялась динамикой мирового интеллектуального контекста: на смену национализму «либеральной эры» с его романтическими и объединительными устремлениями в последней четверти XIX в. пришел этнонационализм, связывавший идею нации с культурной и языковой общностью (Hobsbawm 1990: 101–130). Это делало принцип совпадения границ нации и государства источником угроз для этнически разнородных политий, в которых идея нации не успела или не смогла утвердиться в индифферентном к этническим различиям «гражданском» варианте. Именно так дело обстояло в России. В условиях системного кризиса, вызванного первой мировой войной, острая конкуренция разных проектов нациестроительства оказалась одним из факторов распада государства.

 

6. События октября 1917 года принципиально трансформировали систему координат, в которой конструировалась макрополитическая идентичность. В 1920-х гг. предпринималось множество попыток заново решить старую проблему «цивилизационной идентичности» России. Полем для экспериментов стали и официальный партийный дискурс большевиков, и оппозиционные ему дискурсы русской эмиграции. Так, весьма революционную модель коллективной идентичности, ориентированную на цивилизационную матрицу, предложили евразийцы – причем это было сделано в годы, когда политическая карта Европы с энтузиазмом (хотя и весьма избирательно) перекраивалась под лозунгом «национального самоопределения».

 

Однако и модель, которая методом проб и ошибок формировалась в эти годы в Советской России, тоже была попыткой решения «национального вопроса» в логике, напоминавшей цивилизационную матрицу. Хотя после прихода к власти большевиков указанный вопрос был поставлен с радикализмом, не знавшим аналогов, в дальнейшем большая часть утраченных территорий оказалась реинтегрирована в рамках нового политического образования – СССР. Его идеология причудливо сочетала специфический вариант национализма (формальную приверженность идее «самоопределения», вылившуюся в политизацию этничности) и универсалистскую идею классовой борьбы, которая на протяжении ХХ в. доказала свой потенциал в качестве мировоззренческого основания светской «сакральной вертикали». Формула «советской народ» как «новая историческая общность» совмещала две моделей воображения сообщества, в рамках которого особым образом понимаемая идея нации интегрирована в матрицу цивилизационной идентичности и подчинена другой фундаментальной категоризирующей идее – идее класса. Таким образом, представления о советской идентичности также строились на основе «смешанных лекал», хотя и нового идеологического образца.

 

7. Распад СССР вновь изменил систему координат, поставив бывшие советские республики перед необходимостью переопределения идентичностей «стоявших за ними» сообществ. В постсоветском контексте, казалось бы, появились новые возможности для конструирования макрополитической идентичности по модели нации. Однако задача переопределения коллективной идентичности отягощается бременем советского наследия. С одной стороны, приходится считаться с практикой отождествления национальности и этничности, закрепленной не только в языке, но и в институтах (в частности, в территориально-политической структуре государства). Отражением неготовности политической элиты к радикальному изменению данной практики стала конституционная формула «многонациональный народ РФ», позволяющая интерпретировать макрополитическое сообщество, стоящее за Российским государством, и как гражданскую нацию, и как наднациональную общность.

 

С другой стороны, наличие тесной семантической связи между русским/российским и советским накладывает отпечаток на современную политику идентичности. Это проявляется и в нескончаемых спорах об основаниях макрополитической идентичности (один из аргументов против формулы «российская нация» – негативные коннотации с понятием «советский народ»), и в неопределенности географических и социокультурных границ сообщества (соблазн реинтеграции постсоветского пространства), и в вопросе о ценностном наполнении понятия Мы (проблемы исторической памяти, трудности дифференциации «российского» и «советского» как источник «ценностной неопределенности российской политики»). Переопределение макрополитической идентичности по модели нации требует целенаправленной политики, опирающейся на серию ценностных выборов, сделать которые (пока?) не удается. Политическая элита предпочитает прагматически балансировать между идеями нации и цивилизации.

 

8. Однако неготовность определяться с выбором «лекала» не снимает риски, связанные с конфликтогенным потенциалом каждой из моделей.

 

Воображение сообщества по цивилизационному варианту оказывается возможным благодаря культурному и институциональному наследию двух империй. Данная модель отличается гибкостью, способностью надстраиваться над другими идентичностями, конгруэнтностью вертикальным иерархическим конструкциям (возможностью конструирования сообщества по принципу «центра» и «периферии»), поддерживает претензию на статус великой державы – все это с точки зрения реализуемого правящей элитой консервативного сценария должно считаться преимуществами. Но в современном российском контексте цивилизационная модель сталкивается с двумя большими проблемами. Во-первых, отсутствует стержень такого рода конструкции – «сакральная вертикаль» особых идей и культурных практик, которую можно было бы представить в качестве отражения «трансцендентного назначения человечества». Попытки заменить требуемую универсальную идеологию ссылками на самобытный и «уникальный исторический опыт» дружбы народов и прочее: а) явно не отвечают масштабу задачи, б) отсылают к «непредсказуемому прошлому», серьезная работа по переосмыслению которого упорно откладывается. Во-вторых, в современном контексте воображение сообщества по модели цивилизации не исключает рисков, связанных с необходимостью фиксации символических и пространственных границ сообщества: в качестве Конституирующего «Другого» приходится рассматривать не «варварство», а другие «цивилизации». В силу этого оборотной стороной цивилизационной модели в российском контексте является антизападничество. Отсутствие адекватной данной модели «стержневой» идеологии также является фактором, повышающим смысловую нагрузку воображения Нас по контрасту со Значимым «Другим» в конструировании коллективной идентичности.

 

Вместе с тем и с воображением макрополитического сообщества в качестве нации тоже возникают проблемы: наличие множества соперничающих проектов нациестроительства; отсутствие твердого консенсуса относительно географических и символических границ сообщества, полагаемого нацией, равно как и относительно критериев членства в нем; недостаток механизмов воспроизводства «конституционного патриотизма», обусловленный слабостью политических институтов и гражданского общества; наконец, неопределенность по ключевому вопросу – надо ли вообще стремиться к формированию нации. Такое количество нерешенных проблем делает каждый шаг на пути конструирования сообщества по модели нации источником острых разногласий. Предпочитая избегать прямой артикуляции конфликтов, в 2000-х гг. правящая элита активно использовала технологию эклектического совмещения в официальной риторике элементов противоположных дискурсов при одновременной маргинализации наиболее неудобных позиций. Конфигурация политического пространства, сложившаяся в результате политических реформ 2000-х гг., делала такую технологию достаточно эффективной, однако сдвиги, связанные с массовым распространением новых коммуникационных технологий, несколько изменили ситуацию.

 

Следует констатировать, что стремление современного политического класса к ситуативному использованию репертуаров национальной и цивилизационной идентичности – это не только результат неизбежной инерции по меньшей мере двухвекового опыта конструирования макрополитической идентичности по «смешанным лекалам», который нельзя отринуть в одночасье, но и неготовности принимать риски, связанные с выработкой более последовательного курса нациестроительства.

 


Оставить комментарий:

Captcha

Ваше имя:
E-mail: