Центр Изучения Современности

Centre for Modernity Studies

Об одном общем различении социально-политических систем:
Системы идентичностно гомогенные и негомогенные

Доклад на VI Всероссийского конгресса политологов «Россия в глобальном мире: институты и стратегии политического взаимодействия», Москва, МГИМО, 22-24 ноября 2012 г.

 

Рассмотрение всего множества известных истории социальных систем позволяет ввести одно очень интересное различение, которое разделяет их все на два больших класса. В основе данного различения лежит степень гомогенности политической сферы общества, то, насколько сильно представители политического класса рассматриваемого социума идентичностно [1,2] отделяют себя от управляемых ими людей. При этом выделяется достаточно большая группа социальных систем, в которых политический класс позиционирует себя и социально, и идентичностно достаточно далеко от управляемых, вплоть до провозглашения своего биологического отличия. К подобным идентичностно негомогенным обществам можно отнести все «старые режимы» – монархии позднего средневековья, знать которых часто настаивала именно что на своей биологической особости. При этом в противовес тем же монархиям в том же средневековье существовали и города-государства, в которых не было столь сильного идентичностного самоотделения политического класса от управляемых сограждан. Другим примером идентичностно гомогенных политий могут служить современные западные национальные государства / либеральные демократии, политический класс которых четко позиционирует себя антропологически как плоть от плоти народной.

 

На всей глубине писанной истории мы можем найти социумы обоих указанных видов. При этом к идентичностно негомогенным обычно тяготеют монархии и автократии, а к гомогенным – города-республики и национальные государства. Данное различение было неявно отражено и в политической мысли человечества: обоснованию благостности негомогенного социально-политического устроения посвятили себя Платон, Гоббс, и др., альтернативная же традиция развивалась Аристотелем, Макиавелли, Локком, и т.д.[3]

 

Благостность идентичностной негомогенности социального устройства обычно легитимируется соответствующей политической мыслью через два базовых мифа. Во-первых, это постулирование «войны всех против всех» в качестве основного состояния людей при отсутствии на них внешнего управляющего воздействия. И, во-вторых, это миф о патернализме, о том, что социальные низы просто не смогут выжить без отеческой заботы о них верхов. И понятно, что основа политической мысли идентичностно гомогенной традиции – мудрость коллективного разума человеческой общины – в случае негомогенной традиции обычно «вытеснена за пределы». Все это порождает хороший критерий идентификации идентичностно негомогенного устройства наличествующего социального порядка, заключающегося в ответе на вопрос: насколько обычное социальное место рядового обывателя изоморфно месту овцы в стаде при пастухах? [4] Именно такая дегуманизирующая практика, как низведение социальных низов в представлениях верхов до «скота в ландшафте», и фиксация этого в повседневных рутинах социального порядка, четко позволяет определить его идентичностную негомогенность. Например, в СССР обыватели были не только практически полностью подобны «овцам в стаде», но и, более того, от них требовалось быть именно что «овцами-автоматами», поскольку им (в отличие, например, от классических монархий «старого порядка») не позволялось даже «взбрыкнуть» при случае, что есть обычно «прошитое» в социальности неотъемлемое «право» всего живого. [5] Таковая девитализация придавала особый «шарм» политической негомогенности в СССР.

 

В постсоветской России обыватель «отличается от овцы» возможностью совершить «дауншифтинг» (т.е. перейти на более низкие социальные позиции, «растворившись в ландшафте»), и возможностью выехать за пределы страны. Тем не менее распространенность в определенных релевантных дискурсивных слоях терминов «быдло», «гопота», «лохи», и т.п. четко показывает представления об управляемых в начальственных головах Российской Федерации. К тому же российское начальство очень не одобряет низовой протест, однако любит поговорить о патернализме, и о том, что «эти там» «поубивают же друг друга» без отеческой начальственной заботы. Так что дегуманизирующие и девитализирующие практики продолжают определять имеющийся социальный порядок, хоть и в чуть более «поистрепавшемся виде», чем то было в СССР. Плюс к тому – развивающиеся практики фиксации различными социальными слоями своей «выделенности» главным образом через сотворение произвола и применение насильственных действий по отношению к «оттесняемым вниз». Т.е. нет никаких оснований считать, что постсоветская Россия по результатам произошедшей трансформации вдруг гомогенизировалась бы идентичностно, хоть она и изменилась существенно в некоторых своих характеристиках. [6]

 

В заключение упомянем один существенный риск, вмененный негомогенным политическим системам современной жизнью – «цветные революции». Вследствие «отделенного» от прочей массы общества самопозиционирования верхушки правящего класса, в негомогенных политиях наличествует ситуация, когда стоимость перехвата политической коммуникации новой альтернативной группой акторов у прежнего политического верха / центра не является очень уж высокой. История идентичностно негомогенных политий и раньше была славна различного рода государственными переворотами – что уж тут говорить о нынешних условиях, когда относительная стоимость коррупционной блокировки силового и любого другого значимого компонента таких политических систем перестала быть существенной для основных политических акторов мира.

 

Список литературы

Крупкин П.Л. 2010а: Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления. М.: Флинта, Наука, 2010. 568с.
Крупкин П.Л. 2010б: Эволюционная теория архетипов Юнга: архетипические моменты в структуре коллективной идентичности. // Публичное управление: теория и практика. № 3-4. Харьков: 2010. С.303-311. (URL: http://modernity-centre.org/2010/07/27/kroopkin-115/).
Крупкин П.Л. 2011а: Нация и этнос: идентичностные модели. // Общество и этнополитика. Материалы четвертой международной научно-практической интернет-конференции 1 апреля – июня 2011 г. Новосибирск: СибАГС, 2011. С.8-15. (URL: http://modernity-centre.org/2011/04/25/kroopkin-126/).
Крупкин П.Л. 2011б: Российское общество и его политический класс: взаимосвязь некоторых особенностей. // Центр изучения Современности, 18.08.2011. (URL: http://modernity-centre.org/2011/08/18/kroopkin-128/).
Малинова О.Ю. 2012: Между идеями нации и цивилизации: дилеммы макрополитической идентичности в постимперском контексте. Стенограмма доклада. // Либеральная миссия, 17.07.2012. (URL: http://www.liberal.ru/articles/5797).
Норт Д., Уоллис Дж., Вайнгаст Б. 2011: Насилие и социальные порядки. М.: Ин-т Гайдара, 2011. 480с.
Скиннер К. 2006: Свобода до либерализма. СПб: ЕУСПб, 2006. 120 с.
Pettit Ph. 1997: Republicanism: A Theory of Freedom and Government. Oxford: Clarendon Press, 1997. 320p.

 

Комментарии

[1] Термин «идентичность» в данной работе берется в значении «коллективная идентичность» (social identity), которая обусловливается набором ментальных структур человека, задающим эмоционально важное для него самоотнесение себя к какой-либо группе, а также определяющий правила поведения людей в группе, правила приема/исключения людей в/из группу/ы, детали различения «свой чужой» для данной группы (Крупкин 2010а. С.122). Не следует путать коллективную идентичность человека с его персональной идентичностью (identity) – результатом интериоризации человеком набора своих социальных ролей, которая в общем случае может и не нести эмоциональной нагрузки. Обычно все коллективные идентичности человека входят в состав его персональной идентичности. Более детально структура коллективной идентичности и указанное различение между коллективной и персональной идентичностями обсуждены в работе: Крупкин 2010б.

[2] Сообщество людей, которое все свое рабочее время занято управлением другими людьми (будем называть его «активом» – см. Крупкин 2010а. С.87-88), обычно образует свою коллективную идентичность. Данная идентичность как правило скрепляется социальной «выделенностью» облеченных властью людей, а также интенсивной коммуникацией, которую им приходится вести с другими представителями своего сообщества, осуществляя управленческие функции в возглавляемых ими коллективах / группах / кланах / ассоциациях.

[3] Здесь имеет смысл кратко затронуть отличие предлагаемого в данной работе различения от некоторых других различений, используемых исследователями при анализе широких классов политических систем. Начнем с того, что обсуждается в политической философии вокруг темы под названием «республиканизм» (см Скиннер 2006, Pettit 1996). В этом плане с одной стороны, идентичностная гомогенность общества может как предполагать, так и не предполагать наличия «владеющего иного». При этом даже если «владеющий иной» присутствует, но правящий слой считает управляемых «своими», то в результате может получиться социальный порядок очень близкий к республиканскому – вспомним, что все древние республики искренне считали себя именно что владениями богов. С другой стороны, идентичностная негомогенность зачастую фундируется именно что постулированием «владеющего иного» для управляемых, притом что «отрывающееся» от управляемых правящее сообщество может устроено внутри себя вполне по республикански. В качестве следующей дихотомии рассмотрим недавно предложенное разделение известных политических систем на естественные и обеспечивающие порядки открытого доступа (Норт, Уоллис, Вайнгаст 2011). Те политические системы, которые могут обеспечить порядки открытого доступа, являются идентичностно гомогенными, поскольку все они входят в класс национальных государств. А вот естественные политии могут быть как гомогенными, так и гетерогенными. Структура коллективных идентичностей актива естественных государств хорошо характеризуется так называемой «цивилизационной моделью»: «Цивилизационная идентичность основана на принципе сакральной вертикали: сообщества, образующие ядро, представляются в качестве носителей особых идей и культурных практик, которые совпадают с экзистенциальным назначением человечества … И именно это делает цивилизационную модель потенциально безграничной. Понятие «мы» относится к носителям некой истины, которая потенциально способна объединить все человечество. Эта модель принципиально иерархична, что имеет свои преимущества. Например, она не акцентирует однородность группы по контрасту с аутсайдерами. В силу этого она гораздо более инклюзивна. Однако инклюзивность в данном случае не означает, что все, кто принадлежит к сообществу, равны. Как раз наоборот, ибо степень цивилизованности может варьироваться. Цивилизованность – это качество, которое приобретается со временем, с образованием, с перемещением по ступенькам социальной лестницы и в географическом пространстве. Что тоже важно – эта модель допускает двойную лояльность, поэтому она легко надстраивается над иными идентичностями, которые имеют пространственное и политическое измерение. Наконец, будучи иерархичной, она не настаивает на символическом равенстве ее членов.» (Малинова 2012). В отличие от естественных политических систем политии, обеспечивающие порядки открытого доступа, существенно имеют в себе установку на равноправие участников: «Нация – это сообщество, объединенное воображаемой коллективной идентичностью, значимой частью которой являются установки (1) на суверенную государственность, и (2) на равноправие включаемых в сообщество людей. // Каждая нация имеет свой самосогласованный сакральный комплекс, который среди прочего включает в себя такие ценности, как символы сообщества и его имя (обычно самоназвание страны – реальной или предполагаемой), установку на свою государственность, миф о предназначении нации, общепринятую модель общего блага, другие мифы самостояния (о славных предках, о «золотом веке», о древности истоков национального духа, и т.д.), представления о национальной территории, единство сообщества и равноправие его членов. // Функционально нация имеет свою политическую и правовую системы, действующие в рамках системы национальных ценностей, и обеспечивающие согласование интересов членов сообщества, выработки общих стратегий действия, разрешения конфликтов.» (Крупкин 2011а)

[4] Возникновение патерналистского мифа представляет особый интерес ввиду его «неестественности» для повседневного опыта людей. Ведь обычное взаимодействие верхов и низов всегда было связано главным образом с извлечением верхами ренты, что вряд ли может поставить под сомнение достаточно широкую автономию низов в части наработки продукта, существенная часть которого изымалась у них верхами. Откуда же взялся патерналистский миф? Естественной гипотезой о его появлении могут быть психологические установки служилого сословия (силовой части актива), и то, что верхние слои актива фактически не могут видеть / знать низы управляемых: при «взгляде вниз» эти люди видят именно что «служивых», чьи общие установки, чье «транслируемое наверх» мировосприятие, и чьи рассказы об их опыте и обобщаются на все население. Подробнее см. Крупкин 2011б.

[5] Напомню про одну важную характеристику живого: «Жизни свойственно вопрошать свои пределы».

[6] См. дополнительные детали по элитной ментальной границе в российском общественном сознании в: Крупкин 2010а. С.307-321.

 

(Автор: Крупкин П.Л.)
Сокращеннй вариант опубликован в: Крупкин П.Л. Об одном общем различении социально-политических систем: Системы идентичностно гомогенные и негомогенные. // VI Всероссийский конгресс политологов «Россия в глобальном мире: институты и стратегии политического взаимодействия». Материалы. Москва, МГИМО, 22-24 ноября 2012 г. М.: РАПН, 2012. С.268-269.


Оставить комментарий:

Captcha

Ваше имя:
E-mail: