Центр Изучения Современности

Centre for Modernity Studies

Филиппов А.Ф. Полиция и политика: Гражданское общество и неолиберальное государство. Тезисы доклада. // ВДНХ-7. Civil Society in Russia and the Contemporary World: Social Movements, Institutions, and Moods. СПб, Европейский университет, 7-9 ноября 2013 г.

 

Полиция и политика:
Гражданское общество и неолиберальное государство.

А.Ф. Филиппов

 

1. В дальнейшем я буду исходить из того, что неолиберальное государство, то есть государство, решившееся в более значительной мере, чем это было привычно для социального государства благосостояния, отпустить и предоставить собственной логике экономические процессы капитализма, не может не быть полицейским. В той связке полицейского и социального, о которой все мы хорошо осведомлены со времен знаменитых лекций Фуко (и которая, заметим, была известна некоторым проницательным теоретикам за полвека до этого), социальное, попечительское, пастырское отступает, а насильственное, контролирующее, надзирающее выходит на передний план. Это вполне естественно. Неолиберальное государство выступает не как защитник или проводник интересов прежде всего локальной буржуазии, а как агент мирового общества или мирового рынка. Старая, долгое время привычная связь поддержки и репрезентации постепенно распадается, и государство не может больше поддержать тех, кого, по идее, репрезентирует. Оно все чаще обращается к мерам полицейского насилия, хотя речь идет только о тенденции, которая еще не привела – и не известно, когда приведет, – к окончательному результату.

 

2. Что такое в данном случае полиция? Быть может, самым ошарашивающим для всякого, кто решится теоретически заняться темой полиции, является то обстоятельство, что единодушно принятого определения полиции нет. Несомненно, мы встречаем на улицах людей в форме и полицейские машины, мы знаем про тот или иной закон о полиции, но исчерпываются ли наши представления о полицейских силах и полицейском вмешательстве только тем, что имеет отношение к полицейским силам в узком смысле слова? Очевидно, нет. Полицейским мы называем – с бОльшим или меньшим на то основанием – любой род вмешательства. Я хотел бы процитировать здесь представителей так называемой новой полицейской науки, Марка Даббера и Марианну Вальверде. Они настаивают на том, что трудности, заключающиеся в точном определении полиции, не случайны и отражают самое ее существо: “as a general tool of governance it pervades all aspects and levels of modern government” [Dubber & Valverde 2008: loc. 44]. Разумеется данное высказывание недостаточно в смысле полноты объяснения, как недостаточно будет и следующее разъяснение: «Полицейские и подобные полицейским силы … решающим образом совмещают как наказания за неправильные действия, совершенные в прошлом, так и управление рисками и купирование опасностей, которые могут возникнуть в будущем. Полиция, таким образом, связывает между собой две темпоральности права, но не снимает напряжения между ними». Недостаточность, или, точнее, неудовлетворительность, смутно ощущаемая при попытках принятия таких и такого рода определений заключается, видимо в следующем.

 

3. С одной стороны, только потому, что существуют полицейские силы в узком смысле слова (силовая корпорация с ее работниками-полицейскими, оборудованием, дисциплиной и регламентами службы), можно говорить и о полиции в широком смысле слова, о полиции как агенте полициирования (policing), то есть приведения широко понимаемой социальной жизни в состояние мирное и поддающееся целенаправленному воздействию. С другой стороны, есть и нечто такое, что мешает рассматривать управление в широком смысле как функцию полицейских сил. Это «нечто» заключается не столько в особых правах или даже методах полиции, сколько в некотором внутреннем сплочении, обособлении полиции в корпорацию с особым взглядом на мир, с своей внутренней рациональностью и способами рационализации, что с необходимостью сопровождается возникновением внутреннего специального языка функционирования корпорации, и соответственного перекодирования всей информации, поступающей из внешнего мира, на этот язык. Я бы хотел процитировать одну из характеристик полиции, не называя поначалу ее автора и даже страну, в которой этой характеристика была дана: «Полицейские силы – это во многих отношениях консервативная, тайная и скрытная организация, которая придает чрезмерное значение своим секретам и закулисным, скрытым от общественности махинациям. Полицию – продолжает тот же автор – неоднократно призывали реформировать, причем призывы к реформам раздавались, как правило, после того, как случались раздутые в средствах массовой информации события, будь то применение огнестрельного оружия, избиения или резкий рост преступности. Однако все реформы касались только того, что было на поверхности, они не шли вглубь и не затрагивали сути корпорации». Я думаю, мы без труда могли бы подумать, что эти слова характеризуют широко распространенное мнение о том, что происходит в нашей стране, если бы не мое предупреждение о том, что имя автора и страна не названы сознательно. Теперь я могу с легким сердцем назвать и то, и другого. Страна – США, автор – Питер Мэннинг, профессор полицейской академии в Бостоне и один из крупных специалистов в социологии полиции [1]. Этот пример демонстрируем, что я занимаюсь именно что общими характеристиками и общими вопросами общего явления, не ограничиваясь ни географией, ни временем.

 

4. Существует определенное предубеждение, что наша страна (РФ) является особенно тяжелым местом полицейского произвола и полицейского всевластья. Для такой точки зрения постановка вопроса в общем виде может и должна казаться «чересчур надуманной». В ответ могу только сказать, что сами по себе типичные характеристики полицейского произвола не составляют в случае РФ ничего уникального, точно так же, как не составляет ничего уникального и критика политического режима как полицейского государства. Я могу цитировать разные публикации, представляющие именно США в качестве полицейского государства, попирающего гражданские права населяющих страну людей. А если уйти от сопоставлений с США, можно найти то же самое применительно к Франции или ФРГ. Разумеется, неправильным было бы отрицать различия между странами. Еще менее правильным было бы успокаивать себя тем, что везде плохо. Однако, во всяком случае, дело не в наличии или отсутствии широкого и всеохватывающего полицейского вмешательства. Я уже не говорю о том, что «вмешательство» (посягательство, Eingriff) «на свободу и собственность граждан» в начале прошлого века в немецком учении о государстве (Г. Аншютц) называлось признаком особым, и особо неприятным случаем такого вмешательства признавалась деятельность тайной, или политической полиции. Само понятие политической полиции является оксюмороном [2], однако, она существует, и существует в той или иной форме практически повсеместно.

 

5. Итак, мы фиксируем как одну из основных черт современной эпохи всеобщую распространенность полицейского вмешательства в жизнь людей, причем такого, которое простирается не только на область возмездия за преступления или предупреждения преступлений, но и на более широкие области социальной жизни. Собственно, об угрозе полицейщины, о подступающем или сформировавшемся полицейском государстве мы говорим именно тогда, когда вмешательство такого рода преступает некие границы, определить которые достаточно трудно (правда лишь до тех пор, пока они не нарушены). Вмешательство – это способ установления того, что Вебер называл «навязанным порядком». Социальная жизнь вообще является и местом порядка, и местом беспорядка, в ней постоянно происходит переопределение порядка и производство порядка из беспорядка. Навязывание порядка, которое – в пределе – может опереться на средства легитимного насилия, и есть, собственно, полиция. Полицейский порядок – всегда навязанный, и выступает против спонтанного порядка полициируемых людей. Сердцевина этого навязываемого порядка воспроизводится корпорацией, существенными признаками которой являются особого рода память (реакция на прошлые деяния), предвидение (предупреждение преступлений) и рационализация (представление событий в собственной логике корпорации, связанной со спецификой ее деятельности). Данная корпорация не лишена также и специфической внутренней спайки ее работников, основанной на корпоративной лояльности, верности друг другу и своеобразной чести.

 

6. Теперь необходимо сказать несколько слов о гражданском обществе. Здесь я бы хотел присоединиться к двум британским социологам. William Outhwaite and Larry Ray. Гражданское общество, пишут они в книге о социологии посткоммунизма, – это понятие достаточно старое для Европы, и вполне оформленное. Притом в условиях Восточной Европы конца 80-х гг. XX века возникла какая-то новая форма демократических движений, причем никуда не делось и старые варианты. Соответственно Аутвейт и Рей выделяют классы ГО1 и ГО2. Вряд ли можно сомневаться, что те социальные движения, которые обнаружились в мире в последние годы, могут быть определены как ГО3.

 

7. Для прежних форм гражданского общества было характерно то, что это гражданское общество именно что конкретного государства (его «оборотная» сторона). Стоит ли отождествлять общество и гражданское общество, а последнее связывать с тем, что территориально локализовано, – это очень большая проблема, и решению ее скорее повредило то обстоятельство, что гражданское общество выступило в качестве силы, свергающей полицейские режимы соответствующих социалистических стран. Нынешняя ситуация выглядит, конечно, совершенно по-другому.

 

8. Те движения, которые ныне идентифицируются как новые движения и – одновременно – как новый или высший род гражданского общества, с одной стороны, вполне локальны, причем локальны в куда большей степени, нежели освободительные движения 80-х. Они соотносят себя не столько с государством – сувереном на своей территории, сколько с малыми городскими пространствами. С другой стороны, эти движения презентуют себя как представителей всемирных процессов. Между осознанием своей принадлежности к глобальному движению и локализацией в тех небольших пространственных пределах, которые характерны, например, для всякого рода «оккупаев», нет никакого противоречия.

 

9. Одна из отличительных особенностей этого нового, фрагментированного гражданского общества – ситуационная солидарность.

 

10. Сопоставим теперь введенные в докладе категории. В части обращения со временем у полиции долгая память и виды на будущее. ГО3 существует лишь здесь и сейчас. Я бы рискнул заявить, что для ГО3 характерно как отсутствие памяти, во всяком случае хотя бы такой глубины, которая позволяла бы осуществлять рефлексивный мониторинг действия, так и «взгляда в будущее», связанного с целеполаганием и ответственностью.

 

11. Там, где нет места долговременной памяти и стратегическому целеполаганию, там есть место прощению и обещанию. Прощение выступает в нарративе как совершаемое словно бы без усилий выключение памяти. Грубо говоря, можно быть миллионером и/или дочерью миллионера, офицером полиции или тайной полиции, журналистом с плохой репутацией – но попасть в число активистов движения. Можно прославиться добрыми делами, иметь неподмоченную репутацию, но они не будут иметь значения, если вошли в противоречие с настроением сообщества из ГО3 здесь и сейчас. (В пику сказанному отмечу, что полиция обычно не прощает, и уж во всяком случае, ничего не забывает.) Тут следует также отметить, что некорпоративный характер движения ГО3 означает сложную конфигурацию политического, которая бывает с ним связана.

 

12. Как могут быть связаны, а не разделены между собой полиция и движения ГО3? Последняя категория, которая должна быть тематизирована в этой связи – доверие. Доверие занимает место легитимности, которая так или иначе означает соотнесение фактического порядка с некоторой системой моральных и правовых установлений. Доверие не обязательно предполагает, что фактическое соотносится с «высшим». Хотя оно, как в свое время показывал Луман, и может быть связано с легитимностью, все же главное в нем – позитивное ожидание того, что события пойдут предсказуемым образом и что ход предсказуемых событий, в принципе, одобряется. Однако полиция не может не быть причастна легитимности и на нее не может не оказывать влияния общий кризис легитимности государства. Это само по себе очевидно. Проблемы начинаются там, где кризис легитимности начинается именно с полиции, причем триггером этого кризиса становится радикальное понижение степени доверия. Напротив, любая интенсивность доверия в среде ГО3 недостаточна для радикальных изменений, пока речь не заходит о его легитимности. Столкновения полиции и ГОЗ представляют здесь наибольший интерес именно в тех случаях, когда возникают зона пересечения полиции, растерявшей по рвзным причинам значительную долю своей легитимности, и ГО3 как поля интенсивного доверия участников.

 

Литература

Dubber & Valverde 2008 Markus D. Dubber and Marianna Valverde (eds.) Police and the Liberal State. Stanford: Stanford University Press, 2008. Kindle Edition.

Outhwaite & Ray 2005 William Outhwaite, Larry Ray, Social theory and postcommunism. Blackwell.

 

Ссылки и комментарии

[1] Manning 2008: 26. См. здесь же: «A core of police values is composed of medieval ideas of duty, honor, personal loyalty to superior, and obedience that are partially revealed in practices. This core radiates in sacredness that extends throughout the organization in spite of the overlay of command and control that is an inheritance from the military origins of policing» (p. 23).

[2] Полиция означает полную или частичную деполитизацию социальной жизни. При этом «нормальная политика» обычно осуществляется в неких допустимых, не доводящих страну до гражданской войны, формах. Полиция в таком случае не криминализует политических противников правящей партии – ведь они в свое время могут оказаться ее начальством. Но если полицию начинают втягивать в политическую жизнь, то это фактически равносильно тому, что политические противники правящего режима начинают рассматриваться именно что как преступники. Понятно, что политическая жизнь в таких условиях перестает быть «нормальной», и политика начинает жить там, где в «нормальных условиях» ее было бы не найти.


Оставить комментарий:

Captcha

Ваше имя:
E-mail: