и государственное управление»: Обзор докладов

Сибиряков С.А.

“…  разруха  не  в  клозетах,  а в  головах”

М. Булгаков, «Собачье Сердце».

Еще в середине ХХ-го столетия казалось, что центральной задачей управления какими-либо системами (в том числе социальными) является разработка новых технических средств – мощных ЭВМ и их математического обеспечения. Однако к концу прошлого столетия стало ясно, что ключевым фактором управления системами является не столько научно-технический прогресс, как роль человека.

Корпоративный опыт развитых стран показал, что выживание и эффективное функционирование больших систем, к которым, несомненно, относится и государственный аппарат управления, требуют: наличия в системе определенной организационной культуры, т.е. умения работать в гибкой организационной среде, управлять изменениями в ней, пользоваться соответствующим управленческим инструментарием. Этот пласт знаний и способностей элементов системы (прежде всего – менеджеров)  обеспечивается наличием особой психологической культуры.

К аналогичному выводу приходят и исследователи причин глобальных проблем человечества (ресурсной, продовольственной, демографической и т.д.) Они утверждают, что ресурсный потенциал планеты (запасы пресных вод, способность самоочищения атмосферы, вод, рек, морей, океанов) превышен вследствие неразумного и экстенсивного его использования человеком. Необходимо радикально менять культуру человека и конструировать такие системы управления окружающей средой, в которых культура человека станет составной частью контура управления системой.

Комплексные исследования социальных и социально-психологических проблем развития общества, структурных элементов человеческой психики, в том числе скрытых в коллективном бессознательном, общем для всего человечества и задающим общую структуру личности (архетипам – по теории Юнга) сегодня актуальны как никогда и привлекают исследователей различных научных отраслей. В Украине под руководством известного ученого, доктора социологических наук, професора Э.А. Афонина  создана и достаточно успешно развивается национальная научная школа архетипики. Результаты данного научного сообщества приняты не только учеными Украины, но и Аргентины, Австралии, Британии, Ватикана, США и других стран.

13-14 июля на феодосийской базе Харьковского регионального института Национальной академии государственного управления при Президенте Украины состоялся первый теоретико-методологический семинар “Архетипика и государственное управление” c международным участием. В очной и заочной формах семинара приняло участие более 70 исследователей 10 отраслей научного знания (государственное управление, политология, история, социология, психология, экономика, философия, культурология, филология и география), представивших:

- 10 стран Евразии (Беларусия, Великобритания, Германия, Италия, Казахстан, Польша, Россия, Сербия, Украина, Франция);

- 30 городов (Барнаул, Белград, Бердянск, Бирмингем, Болонья, Гданск, Днепропетровск, Донецк, Киев, Красноярск, Кривой Рог, Курск, Луцк, Львов, Минск, Москва, Нюрнберг, Париж, Санкт-Петербург, Севастополь, Симферополь, Старобельск, Степногорск, Ужгород, Ульяновск, Харьков, Черкассы, Чернигов, Черновцы, Ялта ).

Программа семинара была достаточно насыщенная и интересная: пленарные заседания, обсуждения тем докладов, дискуссии. Многие докладчики обращали внимание на то, что дальнейшие исследования по поднятым ими проблемам требуют междисциплинарних подходов, связанных с привлечением разноплановых ученых, практиков, чиновников, подчеркивая целесообразность общения исследователей в предложенном организаторами семинара формате.

Семинар открыл основоположник Украинской школы архетипики профессор Э.Афонин. В своем докладе «Универсальное и уникальное в процессах социальной трансформации» аргументировано и логично профессор раскрыл актуальность исследований проблематики социальной трансформации субектов, обратил внимание на циклическую природу социально-исторического процесса и спрогнозировал дальнейшие изменения в развитии глобальной социальной системы.

Следует отметить, что практически все последующие доклады были также содержательны и интересны. И все же среди выступлений в первый день семинара хочется особо отметить несколько докладчиков.

В частности, профессор С. Юшин (Украина) в докладе «Мифогеничность государственного строительства» обосновал актуальность поиска мифов для государственного строительства и выдвинул перед украинской элитой задачу создания целеполагающего мифа (как уникального национального цивилизационно-культурного проекта), обеспечивающего презентабельность государственной власти как внутри страны (ее харизматичность в глазах граждан), так и на мировой арене.

В. Глеба (Украина) в докладе «Пространственно-временная и административно-территориальная организация города Киева (социокультурный контекст)» обращает внимание на разрушение архетипов матери городов русских – Киева в результате варварской застройки исторических районов. Докладчик предлагает новые подходы в оптимизации районирования города Киева, учитывающие архетипы каждой административно-территориальной единицы в контексте пространственно-временной интерпретации развития городского поселения

Убедительно и эмоционально представил актуальнейший доклад с оригинальным названием «Эпидемические угрозы и бессознательность массовых реакций особей биологического вида HOMO SAPIENS: случай эпидемии ВИЧ/СПИД и туберкулеза» профессор Д. Николаенко (Украина). Основываясь на собственных результатах многолетних исследований по распространению инфекционных заболеваний, он утверждает, что если Украина немедленно не начнет принимать системных и эффективных мер по предупреждению распространения среди населения туберкулеза и ВИЧ, то к 2020-му году по показателям  состояния заболеваемости населением она достигнет эпидемического порога. Иными словами, процесс распространения этих заболеваний будет необратимым и население Украины станет вымирать теми же темпами, как в настоящее время население юга Африки.

Издревле в символику государства закладывалось образное представление идеи его развития. Вот и малый словарь истории Украины определяет современную государственную символику как «…внешнюю атрибутику страны в форме знаков, символов, цветов и т. п., которая репрезентирует национальную идею государственности…». Но что интересно – в качестве малого герба Украины из более 200 представленных на обсуждение проектов выбран и утвержден знак Княжеского Государства Владимира Великого – трезубец. Именно с этим знаком-символом при князе Владимире Киевская Русь достигла такого могущества, что славянское государство заняло одну из ведущих ролей в мире. До сих пор смысл, заложенный предками в трезубце, был объектом споров. И вот, наконец, днепропетровским ученым смысл трезубца удалось разгадать. Малый герб Украины – это монограмма, составленная из знаков письма древних славян, и буквально означает фразу: «От Киева Родине Руси быть» – об этом с докладом «К вопросу о государственном символе независимой Украины» выступила Л. Б. Щербань. Фраза, заложенная в украинской государственной символике в далеком прошлом и прочитанная накануне 19 годовщины Украины, будто призывает нас к сплочению вокруг общего наследства Киевской Руси.

Из докладов второго дня семинара хочется отметить доклад «Влияние процессов десакрализации и секуляризации  на конфессиональную   политику государства в отношении религиозных течений и сект  в конце XIX начале XX вв. (На примере Курской губернии)» российского исследователя А.И. Сидорина. Докладчиком проанализирована конфессиональная политика в Российской империи в отношении инославия и новых религиозных течений протестантского толка, а так же сект через призму объективных социально–политических процессов, происходивших в последней четверти XIX – начале XX вв.

Российская исследовательница, кандидат философских наук О.В. Николаева представила доклад «Архитепические и психологические основания коррупции в русском государстве». Проанализировав  исторические и психологические источники коррупции, корнями уходящие в дофеодальный и феодальный период, социальные функции взятки, проведена типологизация взяточничества в России, Николаева О. предлагает ряд мер по снижению коррупции, указывая при этом, что полное искоренение коррупции возможно только при условии разрушения национальной идентичности.

Не менее интересный доклад представила еще одна российская исследовательница, кандидат философских наук, И. Березовская «Разрушение архетипики управления в современном обществе».

Надолго запомнятся участникам семинара и  разнообразные культурно-развлекательные мероприятия: экскурсия по морю на пароходике, посещение национальной картинной галереи  им. И.К. Айвазовского, литературно-мемориального музея А. Грина, общение в неформальной обстановке во время фуршетов друг с другом и участником-гостем семинара человеком-энциклопедиею, членом клуба «Что? Где? Когда?», шеф-редактором научно-популярного журнала «Идея Икс» Анатолем Вассерманом (ЖЖ-блоггер awas1952). Его выступления, особенно те, что касались исторических фактов, прогнозов развития отношений стран постсоветского пространства вызывали эмоциональную реакцию у участников семинара-представителей западного региона Украины. Взгляды А. Вассермана по обсуждаемым проблемам  изложены им в сети Интернет по тематикам 1, 2, 3, 4.

На морской прогулке А.Вассерман вызвал интерес семинаристов своим интересным жилетом, в котором знаток содержит «самое необходимое». «Самое необходимое» размещено в 26 карманах жилета. На вопрос участников семинара о содержимом карманов А.Вассерман сослался на ролик в сети, где он вывернул карманы в редакции журнала «Идея Икс». Вещи знатока можно рассмотреть здесь.

По итогам семинара участники получили сертификат ТМС с логотипом «Украинской школы архетипики».

В будущем организаторы семинара планируют проводить подобные  семинары поочередно в Египте и Украине. В основе такого плана лежит идея «нулевого» меридиана, который, как говорят легенды, проходил когда-то очень давно по линии пирамид Гизы (Египет), мыса Меганом (Крым) и реки Борисфен (Днепр).

Общая же идея проекта развития национальной школы архетипики и сотрудничества с учеными всего мира состоит в создании экспертного сообщества (среды), состоятельного на междисциплинарном уровне браться за решение актуальных проблем общественного развития. Правда, до этого пока далеко.

В рамках развития проекта было предложено создание тезауруса УША (украинской школы архетипики). Реализация тезауруса будет осуществляться на базе открытой энциклопедии «Википедия» при активном участии исследователей. Необходимость создания тезауруса вполне обоснована канонами теории информации. Клод Шеннон утверждал, что системы совместимы, если имеют совместимость тезаурусов. В свою очередь тезаурус формируется дескрипторами (наборами ключевых слов и фраз). Вот и представителям разных наук, собравшимся в рамках междисциплинарной научной школы, необходимо выработать единый тезаурус для продвижения проекта.

С почином УША! Надеюсь, что Украинская школа архетипики через несколько лет станет частью мирового интеллектуального прогресса.

архетипические моменты в структуре коллективной идентичности

Текст был включен в программу Первого теоретико-методологического семинара “Архетипика и государственное управление” c международным участием, который имел место в г. Феодосия 13-14 июля 2010 г.

Введение

При проведении различного рода межстрановых сравнений бросается в глаза, что практически во всех областях социально значимых параметров максимальные результаты достигаются группой стран, которые самоопределяются как национальные государства (nation-state). Данный факт более эффективной мобилизации ресурсов национальным государством в целях своего развития делает исследования вокруг такой обществоведческой категории как «нация» очень актуальными, особенно в плане выработки адекватного понимания соответствующих социальных явлений и взаимосвязей с тем, чтобы сделать государственное управление в данной области относительно осмысленным.

Один из подходов к национальной проблематике связан с представлением нации как определенного рода коллективной идентичности (social identity) (см., например, [Геллнер, 1991], [Андерсон, 2001]). При этом оказалось, что «механика действия» коллективных идентичностей уходит в глубины человеческой психики, и принадлежит к группе социальных и психологических феноменов, которые называют архетипами. Первым в научный оборот данные феномены ввел К. Юнг в 1910 г. [Haule, Ch.2], и, развивая свою концепцию архетипов, он практически сразу же связал архетипические структуры человеческого подсознания с эволюцией. При этом в представлениях Юнга (архетипы – как определенного рода результат накопления опыта выживания людей) это был скорее вариант эволюции Ламарка, нежели Дарвина [Haule, Ch.2].

Однако следует отметить, что подобная гипотеза находится в определенном противоречии с накопленными результатами эволюционной биологии, поскольку возникает неясность в механизме передачи собранного индивидом опыта по наследству. В настоящей работе на основе развития подхода к человеческой эволюции Ю.И. Семенова [Семенов, 1997, гл.2.3] (в свое время высоко оцененным Э. Геллнером – [Геллнер, 1992]) предлагаются конкретные механизмы группового отбора первобытных триб в дарвиновском процессе, которые позволяют получить в качестве эволюционного результата биологические основы человеческой социальности. Последние могут быть интерпретированы через специальный класс юнговских архетипов. В работе дано описание данного класса, отслежено его появление в антропогенезе, обсуждены возможности использования полученных результатов в практике общественного управления.

Модель человеческой психики и место архетипов в ней

Юнговское понимание архетипа может быть воспринято, например, из набора цитат, собранных на странице [What are Archetypes?], или в первом подразделе главы 2 в [Haule, Ch.2]. Юнг в своем теоретизировании не был логически строг. В одном из томов его собрания сочинений присутствует более 30 разных определений данного термина [Haule, Ch.2], у которых, тем не менее, просматривается единая общая часть, которую можно сформулировать в виде: «An archetype is a pattern of behavior, of recognition, and/or of imagination that is universal in a species. It is an aspect of instinct, namely the instinct’s innate guidance system» [Haule, Ch.2]. Т.е.: архетипы – это универсальные для всего человечества схемы, конкретное наполнение которых содержанием определяет поведенческие паттерны людей, а также особенности их восприятия и воображения; это врожденная система управления стабилизацией конкретного вида инстинктов, формирующихся у растущего организма.

По Юнгу архетип – это составная часть того, что он обозначил термином «коллективное бессознательное»; то, что находится в глубинных слоях психики и считается одинаковым для всех людей. В принципе имеет смысл опереться на стандартную модель психики, которую можно скомпилировать из имеющегося в литературе многообразия подходов следующим образом. Каждый человек имеет свою уникальную личность, которая складывается в течение всей его жизни, и определяется наличествующим в мозгу индивида набором ментальных структур [Крупкин, 2010, с.45-47]. У каждой личности есть когнитивная сфера, ответственная за накопление и критическое осмысление опыта и разных других типов знаний и умений, и поведенческая сфера, формирующая поведение человека. Сознательную часть поведенческой сферы обычно называют Я-концепцией индивида, и к ней относят ментальные структуры его сознательных установок, ценностей, различного рода поведенческих паттернов, и прочего такого. Неосознанную часть поведенческой сферы можно вслед за П. Бурдье называть габитусом [Бурдье, 1998]. Интересно отметить, что когнитивная сфера также имеет свою неосознанную часть, то, что иногда называют «неявным знанием» [Кун, 1977], [Фейерабенд, 1986], хотя большая часть ментальных структур когнитивной сферы вполне себе осознана, и более того, данные структуры именно что формируются сознанием индивида в процессе его развития / социализации.

Ментальные структуры когнитивной сферы среди прочего формуют обрабатываемый мозгом информационный поток, определяя МойМир индивида (Umwelt), т.е. то, как человеку оказываются данными его внутренний и внешний миры [Крупкин, 2010, с.46]. МойМир – это «жизненное поле» человека, в котором он «разворачивает» и осмысливает свою жизненную активность. В частности, среди опорных структур индивидуального МойМира можно различить мотивационные модели важных для человека других людей (theory of mind), которые важны для выработки прогнозов индивида по реакции социальной среды на производимые им действия.

В плане социума поведенческая сфера человека предстает прежде всего тем, что часто называют персональной идентичностью (identity). Считается, что персональная идентичность состоит из тех ментальных структур, которые связаны с социальными ролями, в которые вовлечен индивид. На персональную идентичность влияют и Я-концепция человека, и его габитус.

Наряду с персональной идентичностью при исследовании социальных закономерностей имеет смысл выделять ментальные структуры, связанные с коллективными идентичностями (КИ) человека (social identity). Каждая КИ определяет отношение человека к долговременно стабильной группе, регулирующей состав своих участников. Соответствующие ментальные структуры определяют эмоциональное наполнение самоопределения индивида по отношению к такой группе в целом, к групповому имени, к «своим», к «чужим», а также групповые ценности, институты (социальные нормы), стереотипы, поведенческие паттерны, etc.

 Обсуждение взаимного позиционирования концептов персональной и коллективной идентичностей можно найти, например, в [Stets, Burke, 2000]. Со своей стороны могу добавить, что наряду с наличием общей части, данные концепты включают в себя еще и отличные друг от друга части. Например, КИ (в отличие от персональной идентичности) обычно эмоционально насыщена, и может включать в себя представителей нескольких ролевых групп сразу. Такие ролевые социальные ячейки, как «мужья вообще», «школьники вообще» являются в принципе эмоционально нейтральными, и образованием соответствующих КИ они не характерны. В то же время, «школьники такого-то класса» вполне могут образовать группу с развитой КИ, так же как «аптекари», например, или другие профессиональные ассоциации. И, соответственно, люди с персональной идентичностью «клевреты», принадлежащие разным КИ «Монтекки» и «Капулетти», будут совершенно одинаково «задирать» своих аналогов из «чужого» клана при встрече на улицах Вероны, реализуя при этом одни и те же поведенческие паттерны. В то же время и «Монтекки», и «Капулетти» включают в себя индивидов и с другими социальными ролями – глав семей / кланов, жен глав, прочих женщин клана, прислугу клана, etc.

Здесь следует также обратить внимание на то, что ментальные структуры, ответственные за социальные характеристики личности, являются частью общего набора ее ментальных структур. Другими словами, то общее у множества индивидов, что определяет их КИ принадлежности к какой либо группе, – оно  «впечатано» в личность каждого из них. Вследствие этого для любой групповой идентичности имеет смысл говорить о Мы-концепции как об осознанной части соответствующих ментальных структур личности, и о групповом габитусе в их неосознанной части. Данные структуры порождают НашМир группы [Крупкин, 2010, с.46] как некую одинаковую часть МойМиров каждого из ее членов.

Так мы приходим к пониманию места в психике человека, где «хранятся» юнговские архетипы. Таким местом является некая глубинная часть, фактически ядро психики, которое является одинаковым у каждого из полов. Соответствующие ментальные структуры могут быть как уже осознанными и осмысленными (ибо работа по их выявлению в научном сообществе идет постоянно), так и еще неосознанными. Более того, даже уже осознанные специалистами ментальные структуры юнговских архетипов могут не осознаваться основной массой обычных людей, чьи познавательные интересы лежат вдали от социальной психологии. При этом архетипы все равно будут в значительной степени влиять на их восприятие мира и их поведение.

В рамках описанной интерпретации юнговских архетипов становится понимаемым и некоторые обобщения данного понятия, которые иногда встречаются у некоторых исследователей, такие как «этнические архетипы», «архетипы конкретного народа». Поскольку этничность является КИ, ответственной за выживание определенных групп людей в конкретном природно-географическом ландшафте, то в результате длительной эволюции сообществ в данной среде обитания у их представителей может выработаться некий общий (с учетом пола) глубинный набор ментальных структур, который, однако, будет отличаться от оного у представителей других этносов. В рамках определенной выше модели психики этнические архетипы предстают в виде следующего слоя ментальных структур над юнговскими архетипами.

Обратим здесь также внимание на возникающее при таком подходе представление о «слоистости» устроения этнической культуры личности. В рамках эволюционного подхода к социогенезу это дает интересное следствие о компенсации каждым следующим культурным слоем эволюционных недостатков уже накопленного культурного массива в плане выживания данной этнической группы в меняющихся условиях природной среды и социального окружения. Заметим, что доминирующий тренд в последнем задается возрастанием социальной сложности общества, включающего данную группу людей [Крупкин, 2010, с.76].

Ключевая трансформация архетипического ядра в антропогенезе

Рассмотрим теперь основные особенности среды, в которой формировались юнговские архетипы. Длительное доисторическое время человечество эволюционировало в виде небольших триб по 25-50 человек (охотников-собирателей), которые делились / объединялись по мере выхода за данные пределы в сторону увеличения /уменьшения. В начале своего эволюционного пути (-6 млн. лет) гоминиды «отщепились» от той ветви человекообразных обезьян, которые дали впоследствии горилл, шимпанзе, бонобо. Социальные структуры указанных (а также многих других) приматов основаны на «альфа-омега модели» поведенческого доминирования [Крупкин, 2010, с.101], что задает начальное состояние в плане эволюции социальности человека в антропогенезе. Напомним основные характеристики данной модели. В результате парных столкновений в сообществе устанавливается четкая последовательность ранжирования особей, определяющая их доступ к пище и другим дефицитным ресурсам. Самая сильная особь стаи – альфа – обладает непререкаемым «авторитетом» в этом плане, за альфой следует бета, и т.д. вплоть до последних особей по рангу – до омег. В принципе, параллельные иерархии доминирования существуют у обоих полов, задавая общую схему социальных взаимодействий внутри стаи. При этом во внешних взаимодействиях стая, ведомая своим альфой, действует во многом очень сплоченно и согласовано, эксплуатируя к своей пользе дополнительные возможности, даваемые «эффектом коллектива».

Если же посмотреть на итоговую базовую схему человеческой социальности, то можно увидеть ее существенное отличие от «альфа-омега модели», что наблюдаемо и в случае тех человеческих триб, которые все еще находятся на первобытной стадии развития. Данная модель, в частности, проявляется в изменении принципов доступа к пище – вплоть до того, что иногда называют словами «первобытный коммунизм» – фактически в трибах фиксируются системы табу, запрещающие «сильным» обделять «слабых» при разделе добычи [Семенов, 1997, гл. 2.3]. Наряду с этим наблюдается также и различие в отношении сообществ к инвалидам, появление похоронных процедур, возникновение различных других систем поведенческих табу и социальных норм, зарождение языка и искусства. Будем в дальнейшем называть такого рода социальность идентичностной.

Отмеченная смена базовой схемы социальности с альфа-омега модели на идентичностную модель в антропогенезе ставит вопрос о механизмах подобной «антропологической революции», равнозначной блокировке некоторых «вредных» биологических инстинктов через развитие систем табу (что, по сути, есть та самая компенсация, обсуждавшаяся выше: новый слой ментальных структур, закрепляемый эволюцией, компенсирует накопленные в предыдущих слоях недостатки). Обсуждая данный вопрос, Семенов [Семенов, 1997, гл. 2.3] обратил внимание на то, что фиксируемые археологами артефакты, обнаруживаемые при раскопках первобытных стоянок, вместе с данными по все еще существующим первобытным трибам позволяют интерпретировать себя через качественное изменение содержания характеристики «свой» в сознании представителей первобытных сообществ. Наряду с уже отмечавшимся выше возникновением «права» каждого «своего» на доступ к пище наблюдается также наделение подобными «правами» инвалидов трибы и ее мертвых (трактовка фактического материала в рамках предложенной интерпретации). По своему смыслу же интерпретация Семенова постулирует возникновение КИ «человеческого типа», характеризуемой, в частности, (о чем сам Семенов не говорит) возможностью солидарного «восстания» сообщества против лидера / альфы (или любого другого члена группы / стаи) при нарушении тем некоторых принципиальных «установлений», что напрочь отсутствует в рамках альфа-омега модели (хоть конкретные реализации последней можно тоже обсуждать на «идентичностном» языке).

Семенов также предложил механизм группового отбора, который мог бы привести к обсуждаемой антропологической революции [Семенов, 1997, гл. 2.3]. Данный механизм основан на следующих положениях. Во-первых, основной механизм ограничения био-доминирования (и других вредных для человеческой социальности биологических инстинктов) был связан с формированием у триб соответствующих табу – социальных запретов на конкретное поведение (в рассматриваемом случае – агрессии по отношению к слабым членам стаи при распределении продуктов питания). Во-вторых, основное эволюционное конкурентное преимущество предчеловеческой стаи было связано с производством орудий труда, а основное ограничение – с распределением мяса. Далее было положено включение механизма группового отбора – те сообщества, которые при распределении мяса «обижали» своих «ремесленников» – производителей орудий, – они проигрывали борьбу за существование тем сообществам, в которых по разным причинам возникло табу против внутреннего насилия при распределении пищи.

Некоторая «невнятность» эволюционных преимуществ групп с идентичностным поведением в механизме Семенова может быть поправлена, если вспомнить, что человек и приматы – существа пороговые по потребляемой пище. Пусть, например, одной особи для поддержания своего физического состояния на каком-то приемлемом стационарном уровне надо количество еды Х. При этом физическое насыщение особи наступает при потреблении 3Х еды. Пусть мы имеем две стаи по одному лидеру с тремя бойцами в каждой, и данные стаи добыли по 5Х еды. В первой стае, чья социальность регулируется альфа-омега моделью, альфа съел 3Х, и оставшиеся 2Х еды поделили три беты, что привело к их ослаблению ввиду недоедания. Во второй стае (с табу на внутригрупповое насилие при распределении пищи) каждому члену стаи досталось по 1,25Х еды. При столкновении таких стай с очевидностью вторая стая «забьет» единственного оставшегося бойца из первой и выгонит эту стаю с занимаемой территории. При этом вдохновить голодающих бет на восстание против альфы вполне может инстинкт самосохранения, что задает начало работы обсуждаемого механизма для группового отбора. Успех восстания бет может быть подкреплен согласованностью их действия, которая обеспечивается возможностью кооперации особей из-за развития второй сигнальной системы и постоянной тренировки такой кооперации во время охоты.

Обращает на себя внимание еще один важный момент, обеспечивающий работу предложенного механизма, – наличие ситуации длительного существенного недостатка ресурсов, или, другими словами, длительное существование стай предлюдей впроголодь. При ресурсном же изобилии предложенный механизм группового отбора работать не будет, и давление на ограничение поведенческого био-доминирования со стороны внешней среды будет отсутствовать. В этом плане получается дополнительное подтверждение правдоподобия предлагаемой гипотезы, поскольку генезис человека был существенно завязан на Великое оледенение. В жестких условиях ресурсной нищеты групповой отбор привел к развитию разума вместе с табуизацией насилия против «своих» – фактически созданию человеческого социума с каким-то представлением о справедливости. Кстати, последующая «расшивка» по ресурсам (смягчение климата и повышение производительности труда) привела к восстановлению иерархий, однако представления о справедливости были уже неотделимы от разума и социальности, так что сообщества с совсем уж «отмороженными» лидерами опять же быстро ликвидировались соседями. В итоге можно считать, что разум, социальность и справедливость, возникшие вместе по результатам группового отбора в голодные тысячелетия, стали уже неотделимыми друг от друга.

Если попытаться локализовать данную трансформацию во времени, то следует привязаться к следующим фактам (обсуждается регион Европы и Ближнего Востока). Во-первых, первые несомненно похороненные останки людей относятся к -100 тыс. лет (-100К) для анатомически современного человека (АСЧ) и к -70К для неандертальцев (НЧ) [Pettitt, 2002]. Останки, которые могут быть интепретированы через уход за инвалидами, были обнаружены в стоянках НЧ в Ла Шапель о Сен (-60 тыс.лет) и в Шаниндаре (-60К – -80К). Использование нательных украшений было характерно лишь для АСЧ (начиная где-то с -30К), в то время как для НЧ это считается не характерным [Arsuaga, 2002, P.297-298]. Первые предметы искусства тоже были обнаружены лишь на стоянках АСЧ (начиная где-то с -40К), и по большому счету они отсутствуют среди артефактов, относящихся к НЧ. В завершение отметим, что огонь и производство каменных инструментов были известны и АСЧ, и НЧ со времени возникновения соответствующих подвидов.

Таким образом можно предположить, что окончательное подавление биологического поведенческого доминирования и стабилизация идентичностной модели социальности произошли где-то на рубеже -70К – -60К, причем как у АСЧ, так и у НЧ. Возможно, что окончательной «победе» идентичностной модели  очень поспособствовало извержение вулкана Тоба (-73К), по результатам которого (эффект «ядерной зимы») имевшиеся в то время на земле стаи гоминид были очень сильно «прорежены» [Ambrose, 1998]. При этом очевидно, что среди них более высокой выживаемостью в еще более оскудевших ресурсных условиях обладали именно те трибы, которые научились обуздывать эгоизм своих лидеров.

Следующий же шаг «к разуму» – освоение развитого символьного мышления (-40К), смогли осилить только АСЧ, что, по видимому, и обеспечило их эволюционную победу в последующем [Arsuaga, 2002, P.300].

Некоторые содержательные моменты предлагаемого подхода

Итак, групповой отбор в условиях сильной ресурсной недостаточности оказывается равносильным существованию внешнего давления на эволюционирующие предчеловеческие трибы в сторону равного доступа их членов к пище. Так в качестве эффективной эволюционной стратегии для предлюдей проявляется эгалитаризм (что, по сути, есть вид социальной нормы). Реализация данной стратегии возможна только на основе эффективного поведенческого ограничения оппортунизма, что в случае голодного альфа-доминанта является нетривиальной задачей. Данная задача может быть эффективно решена лишь через мобилизацию некоторого количества суб-доминантов, т.е. через их (1) возбуждение, (2) приведение в совместное негодование – преодоление страха перед доминантом, (3) эффективную кооперацию в совместном силовом воздействии на доминанта. Это с необходимостью влечет существование в мозгу центров, которые активизируют особь при попрании другой особью «защищаемой» нормы, и объединяют негодующих в совместном действии против нарушителя.

Так эволюционную эффективность приобретает становление табу, что в части доступа к пище в голодные тысячелетия получает сильную поддержку со стороны инстинкта самосохранения суб-доминантов (потому возникновение данного табу было, по всей видимости, первым шагом на пути к человеческой социальности). Развитие же соответствующих мозговых центров поддержки табу у индивидов запускает эволюционное формирование и других эволюционно выигрышных нормативных ограничений в трибах, например, табу на инцест – запрет на близкородственный секс, и т.д. В общем, появление «инструмента» сопровождается процессом расширения зоны его использования. При этом в психике сохраняется сильная связь функции «контроль социальных норм» с функцией «самосохранение» (см. описание проявлений табу в [Семенов, 1997, Гл. 2.3], например).

Влияние эволюционной эффективности чего-то на закрепление способности живых организмов к этому самому нечто в био-эволюции известно как «эффект Болдуина» [Марков, 2008]. В рамках разрабатываемого подхода «эффект Болдуина» способствует наследственному закреплению в мозге предлюдей и первобытных людей эффективного функционирования описанного выше центра контроля социальных норм. При этом само наполнение понятия «защищаемой нормы» поддерживается небиологическими способами – через передачу соответствующей информации при социализации молодежи. Так происходит интеграция в предлагаемый подход идеи Р. Доккинза о «расширенном фенотипе» [Докинз, 1993, Гл.11], обозначившей важность рассмотрения при изучении эволюционных проблем наряду с потоком биоинформации, управляемом генами, также и потока социальной информации, который можно структурировать понятием «мемы».

Можно предположить, что аналогичным способом осуществляется передача в поколениях и человеческого языка [Haule, Ch.2]: предрасположенность к овладению языком обусловлена генетически, но сам конкретный язык – дается каждому в детстве его окружением.

Идея о генетической предрасположенности к социальности как специфики именно человека была до некоторой степени проверена экспериментально [Марков, 2007]: оказалось, что дети в возрасте 2,5 года, чьи когнитивные способности в плане решения «физических / пространственных» задач были на уровне включенных в эксперимент шимпанзе и орангутангов, в плане решения «социальных» задач дали обезьянам много очков вперед.

В заключение отметим, что сами трибы совершенно не осознают сформированные таким образом табу – для них это все является естественным и неразличимым в плане выживания в освоенном природном ландшафте – как наличие глаз, или рук, например. «А разве может быть иначе?» Т.е. мы здесь говорим именно о бессознательных процессах закрепления эволюционно выигрышных стратегий по результатам группового отбора. Другое дело, что в процессе последующего «опричинивания» наличествующих феноменов при развитии способности к рефлексии эволюционно возникшие табу породили идею божества – того, кто установил эти «законы» и следит за их исполнением. Возникавшие при нарушениях табу совместные эмоции негодования отразились в идеях морального чувства и несправедливости, а последнее через свое обратное дало понятие справедливости. Свойственный же всему живому мотив «опробовать свой предел» привел к своему осмыслению через «зуд» «искушения», и далее – к формированию образа антагониста бога – дьявола. Etc.

Архетипика коллективных идентичностей

Рассмотрим далее, как все вышесказанное будет «играть» в плоскости архетипа «свой». Данный архетип существует и у предлюдей (альфа-омега модель социальной организации), и у людей (идентичностная модель), и у многих других животных. Можно предположить, что биологический способ поддержки данного архетипа шлифовался эволюцией соответствующих млекопитающих значительно более длительное время, чем существуют гоминиды. Интересно отметить, что недавно был сделан шаг к пониманию нейрохимического механизма, лежащего в основе данного архетипа. Оказалось, что введение мужчине нейропептида окситоцина повышает уровень его готовности к сотрудничеству по отношению к тем, кого он считает «своими», но не к членам конкурирующих групп. Более того, окситоцин усиливает желание защищать «своих» и может стимулировать нанесение «упреждающих ударов» по «чужим» с целью защиты «своих» от возможной агрессии с их стороны [Марков, 2010].

Конкретное же наполнение архетипа «свой» очень изменилось в результате антропогенеза: стремление «подавить» «своего» для увеличения своего статуса в стае у предлюдей сменяется эгалитарностью, альтруизмом, и общей защитой «прав» слабых у людей, – по меньшей мере в сфере распределения продуктов питания и других критических для жизни людей ресурсов (здесь можно предположить, что произошло эволюционное подавление какого-то механизма «агрессия в борьбе за место в группе», который дополняет отмеченный выше механизм «сотрудничество в группе + защита группы от агрессии чужаков», так что он стал менее ярко выраженным, хотя и не исчез до конца – см. явления внутригрупповой конкуренции у людей). В дополнение к этому, наряду со здоровыми членами стаи, после завершения рассматриваемой «антропологической революции», «своими» стали также считаться еще и инвалиды / больные, старики, и умершие. Возникшее при этом новое качество – коллективная идентичность (КИ), появившись в виде КИ трибы, впоследствии, при развитии символьного мышления, через тотемизм трансформировалось в этничность – самую древнюю воображаемую КИ, объединяющую в том числе и незнакомых между собой людей через общий этноним, веру в общих предков, и общий язык (последнее часто – но не всегда).

Нет ли в иерархии возникающих КИ первобытных людей (семья / расширенная семья / клан / триба или община / ассоциация родственных триб или общин) каких-то общих моментов? Попробуем представить ту схему архетипа человеческой социальности, которая при своем заполнении конкретностями порождает различные человеческие КИ.

Во-первых, любая КИ содержит то, что можно обозначить словами «центральное место» (ЦМ). ЦМ каждой КИ – это прежде всего символическое место, с которым ассоциированы «боги» КИ, хотя для некоторых КИ данное символическое место может быть даже локализовано географически. Например, для каждой общины географическая часть ЦМ тесно связана с понятиями храма / замка (хижиной вождя, мужским домом в поселении) и центральной площади (агоры). Для нации ЦМ обычно находится одновременно и в столице соответствующего государства, и в сердце каждого гражданина. Географическая часть ЦМ христиан-католиков – это Ватикан, а символическая – сердце человека, где живет идея «Царствия Небесного», и т.д.

Каждая КИ имеет своих «богов» – те элементы символического пространства, которые вызывают возбуждение сакрального чувства людей, включающих ассоциированный с данной КИ НашМир в свою Я-концепцию. Таким возбуждением может быть то самое совместное негодование результатом произошедшего осквернения божества, которое обсуждалось выше на примере табу. В семье такими «богами» могут быть как долг по отношению к детям и родителям, так и долг по благоустройству семейного очага. Сакральные элементы нации обычно связаны с символами государства, а также с национальной мифологией. Как уже отмечалось, именно сакральное чувство людей является главным несущим элементом любой КИ – общая нисходящая на группу благодать от различного рода совместных церемоний и позитивных активностей вместе с общим негодованием по поводу случающихся по отношению к групповым «богам» святотатств создают «правильный» эмоциональный фон для коммуникации всех тех, кто разделяет данные эмоции, с поддержанием и развитием их общего НашМира. Так возникает понимание важности совместных ритуалов в деле укрепления КИ.

Естественно, что «боги» «жаждут», и это порождает следующий элемент любой КИ – обязательный вклад человека в «общее дело». Данный вклад может быть как материальным, так и символическим – через участие в ритуалах, например. Совместный труд мужа и жены во имя семейного благосостояния, часть урожая каждого общинника, даваемая им храму, бремя обязанностей каждого гражданина перед нацией и государством, все это может быть проинтерпретировано в качестве вкладов носителей соответствующих КИ своим «богам».

Еще один элемент архетипа КИ – это классификация членов группы – носителей КИ. Практически всегда (хотя бывают и случаи вырождения) в группе можно выделить «внутренний круг», состоящий из групповых авторитетов, который дополняется рядовыми членами группы, и кандидатами в члены. Внутренний круг КИ обычно позиционируются где-то вблизи ЦМ, обслуживая «богов» сообщества. Они также выполняют функции по текущему управлению делами группы, заданию ее стандартов и институтов, способствуют разрешению конфликтов между рядовыми членами сообщества. Рядовые члены обычно имеют равные права, и равно несут обязанности по отношению к сообществу и его «богам». Хотя бывают случаи и более сложного структурирования рядовых членов группы. Кандидаты обычно проникаются «духом сообщества», исполняя наиболее обременительные обязанности, и ожидая получения прав при их включении в группу – признания равными другим. Переход из кандидатов в члены группы обычно оформляется ритуалом инициации.

Интересно, что представленный таким образом архетип КИ практически полностью изоморфен тому, что мы можем наблюдать в сверхорганизмах коллективных насекомых (муравьев, пчел, термитов). Данные сверхорганизмы тоже структурируются вокруг своих ЦМ (место, где обычно обитает матка). Рядовые насекомые в разных своих ролях (закрепленных биологически – в отличие от групп людей) делают вклады в развитие «семьи», и имеют («прошитое» биологией) право на свою долю контролируемых семьей ресурсов. И т.д.

Заключение

Вычленение архетипа КИ человека дает широкие возможности для своего апробирования в практике государственного управления. Одним из примеров такового может быть понимание необходимости  грамотной организации ЦМ общины в реальных поселениях. В этом плане, например, можно предположить, что чувство жителей постсоветских городов об общей их неустроенности вызывается во многом именно что отсутствием своих, т.е. доступных гражданам для их ритуальных активностей, храма и агоры. И допуск на центральные площади таких городов множественных кафе, вместе со стимулированием там свободного общения жителей через анимацию и общественные ритуалы, мог бы значительно увеличить удовлетворенность людей своей жизнью без особых материальных затрат со стороны органов местного самоуправления.

Аналогичные практические моменты в свете обсужденной здесь теории могут быть предложены и для развития нации – общей политической КИ государства, что является также очень актуальной задачей для политических элит на постсоветском пространстве из-за имеющегося советского наследия.

В общем, накапливаемые сведения об архетипах могут здорово поспособствовать увеличению комфортности социума для его членов – при их грамотном учете в практике общественного развития, естественно.

Литература:

Андерсон Б. Воображаемые сообщества.  Размышления об истоках и распространении национализма. М.: КАНОН-Пресс-Ц, 2001. 288с.

Бурдье П. Структура, габитус, практика. // Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Т.1. В.2. С.44-59.

Геллнер Э. Нации и национализм. М.: Прогресс, 1991. 320с.

Геллнер Э. Марксистская книга Бытия. // Этнографические обозрение”. 1992. № 2. URL: http://scepsis.ru/library/id_457.html (Дата обращения: 21.06.2010).

Докинз Р. Эгоистичный ген. М.: Мир, 1993. 317с.

Крупкин П.Л. Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления. М.: Флинта: Наука, 2010. 568с.

Кун Т. Структура научных революций. С вводной статьей и дополнениями 1969г. М.: Прогресс, 1977. 300 с.

Марков А.В. Найдено ключевое различие между человеческим и обезьяньим интеллектом. // Элементы большой науки (Сетевой ресурс), 13.09.2007. URL: http://elementy.ru/news/430584 (Дата обращения: 21.06.2010).

Марков А.В. Гены управляют поведением, а поведение – генами. // Элементы большой науки (Сетевой ресурс), 12.11.2008. URL: http://elementy.ru/news/430913 (Дата обращения: 21.06.2010).

Марков А.В. Окситоцин усиливает любовь к «своим», но не улучшает отношения к чужакам. // Элементы большой науки (Сетевой ресурс), 17.16.2010. URL: http://elementy.ru/news/431346

Семенов Ю.И. Введение во всемирную историю. Вып. 1. Проблема и понятийный аппарат. Возникновение человеческого общества. Учеб. пособие. М.: МФТИ, 1997. 202с. URL: http://www.scepsis.ru/library/id_1036.html (Дата обращения: 12.06.2010).

Фейерабенд П. Против метода. Очерк анархистской теории познания // Избранные труды по методологии науки. М., 1986. С.125-467.

Ambrose S.H. Late Pleistocene human population bottlenecks, volcanic winter, and the differentiation of modern humans. Journal of Human Evolution. 1998. V. 34. P.623-651.

Arsuaga J.L. The Neandertal’s Necklage. NY: 2002. 334p.

Haule J.R. Evolution and Archetype: The Biology of Jung.- URL: http://www.jrhaule.net/evol-atp/ (Date of access: 12.06.2010).

Pettitt Р. When Burial Begins. // British Archeology. August 2002. Issue 66. URL: http://www.britarch.ac.uk/ba/ba66/feat1.shtml (Date of access: 20.06.2010).

Stets J.E., Burke P.J. Identity Theory and Social Identity Theory. // Social Psychology Quarterly. 2000. V.63. N3. P.224-237.

What are Archetypes? // ARAS (The Archive for Research in Archetypal Symbolism), URL: http://aras.org/whatarearchetypes.aspx (Date of access: 12.06.2010).

(Автор: Крупкин П.Л.)

Лекция Анатолия Чубайса «Инновационная экономика в России – что делать?» для выпускников РЭШ 07.07.2010, из цикла лекций по экономической политики памяти Егора Гайдара.

Слайды к лекции. Текст лекции (в расшивровке И. Мокроусовой):

Инновационная экономика в России – что делать?

Примерно год назад, в июне, мы с Егором и группой коллег были на отдыхе в Финляндии, где я долго и страстно, размахивая руками, рассказывал, что такое инновационная экономика. Обсуждали долго, в большей степени эмоционально, чем содержательно. И, по результатам этого разговора, через пару дней, Егор позвонил и сказал мне: «Я решил, что весь наш «Институт экономической политики» нужно преобразовать, радикально переструктурировать приоритеты, тематический план и в качестве одной из главных задач взять задачу инновационной экономики, потому что глубина такого фундаментального слоя под ней абсолютно уникальна, и степень проработки этой глубины не только российской, но и мировой экономической мыслью, явно недостаточна. Эта тема настолько значима и в прикладном, и в фундаментальном плане, что вот давай мы так сделаем».

Собственно, так и было сделано. Сейчас «Институт экономической политики» в значительной степени работает над этой тематикой. И в этом смысле, чем я хотел бы поделиться с вами, – это сегодняшний день нашего понимания того, что такое инновационная экономика в России, и, самое главное, что нужно сделать, чтобы эту самую инновационную экономику создать.

Пытаясь ответить на этот вопрос, наверное, правильней всего, прежде чем начать продвигаться в будущее, хоть немножко оглянуться назад и посмотреть на тот исторический фон, на котором это явление, этот феномен формировать. В общем, если всерьез заглянуть, по крайней мере, в советское прошлое, то первое, что приходит в голову всем, кого хоть на улице спроси о важнейших достижениях советской науки, это – два проекта. Один из них – атомный проект, второй – космический проект. Оба эти проекта у всех на памяти, и, в общем, независимо от политической ориентации, надо признать, что действительно оба проекта были великими и, как минимум, изменили нашу страну, а как максимум – изменили геополитическую конфигурацию на земном шаре в целом. И до сих пор их значение не исчезло. Это – чистая правда, и это важнейшие результаты науки и техники в период 40-х – 60-х годов. Но точно так же чистой правдой является то, что произошло после этого – в 70-е, 80-е годы: расцвет застоя, так называемый. Все хорошо помнят, что Горбачев начинал с лозунгов «перестройки и гласности», но те, кто лучше помнят, скажут, что Горбачев начинал с лозунга «ускорение», а потом уже были «перестройка и гласность». Точнее, даже не ускорение, а ускорение научно-технического прогресса. Так стоял вопрос, и на эту тему был целый пленум ЦК КПСС даже.

Ну, как мы знаем, пленум был, ускорения не получилось. Я не хотел бы сейчас на этот счет как-то ерничать. Другая сторона дела важна. Мне важно, что это свидетельствует о том, что руководство страны – как ни относись – безусловно, сознавало тот факт, что в середине 80-х годов масштаб отставания страны от мира был очевидным, просто очевидным. И эта задача, очевидно, была приоритетной точно так же, как очень быстро оказалось, что ресурсов для ее решения не существует. В то время производительность труда в СССР по отношению к Соединенным Штатам составляла 29,4%. Прошло 25 с лишним лет. Что мы имеем с вами на сегодня? Мы имеем с вами ситуацию, когда сегодняшняя производительность труда по сравнению с Соединенными Штатами составляет аж целых 30%. Можно это, конечно, трактовать как прорывной успех: целых 0,6% за какие-то 27 лет, но как-то все же язык не поворачивается. Если трезво оценить эту ситуацию, то надо прямо сказать, что, во-первых, советская экономика оказалась не в состоянии решить историческую задачу научно-технического прогресса, инновационной экономики – как хотите называйте, ну и понятно всем, что уже точно не сможет. Российская экономика за последние 20 лет оказалась не в состоянии решить эту задачу. Но, может быть, еще сможет. В отличие от советской экономики, у нее потенциально такой шанс существует.

Мне представляется, что если в этом ключе ставить вопрос, то, собственно, на этом самом историческом фоне, о котором я говорю, нашем, российском историческом фоне, то по сути дела наше развитие должно делиться на три этапа. Этап номер один – это 90-е. Это этап развития основ рыночной экономики. Понятно, что ни задачи строительства инновационной экономики, ни даже задачи разворачивания масштабного экономического роста в то время решать было просто невозможно в силу отсутствия институтов, инструментов, законодательства, квалификации, кадров, бизнеса, социальной структуры и еще 150 причин. Задача строительства рыночной экономики за 10 лет в стране была решена. Следующие 10 лет… Опять же можно оценивать с плюсом или минусом по политике, я совсем не хочу уходить в эту спекулятивную сторону, а посмотреть чисто экономический срез. В общем, ясно, что базовая задача этого времени – это начало роста, концепция удвоения ВВП, напоминаю. Которая, кстати говоря, была реализована, если кто забыл. Удвоение ВВП реально произошло в стране. Но в то же время ясно, что драйвером роста был тот самый российский экспорт, в котором 85% составляют нефть, газ, металлы. Точка. Вся концепция роста, базирующаяся на этом драйвере, исчерпалась. И дело состоит в том, сумеем ли мы в следующие 10 лет решить задачу, которая называется «Новая модель экономического роста, базирующаяся на инновационном развитии».

Таково наше понимание сути исторического фона, на котором задача, обсуждаемая сегодня. Это – исторический фон. Но если не вглубь, а вширь – что в мире происходит, как наша страна выглядит на глобальном мировом фоне? Вот самые простые примеры, фиксирующие сроки решения задачи строительства инновационной экономики в других странах. Не входя в детали, в общем, совершенно ясно, что ровно в те самые 20–25–30 лет, которые мы по разным причинам потеряли, объективным или субъективным, – не хочу анализировать. Ровно в этот период на земном шаре возник десяток образцовых страновых инновационных моделей, демонстрирующих фантастические результаты в области функционирования инновационной экономики, причем некоторые из них возникли за последние 10–15–20 лет.

Финляндия, которая, если я правильно помню, в 1991 году имела уровень безработицы 22% и катастрофическую ситуацию в силу обрушившейся торговли с СССР, грохнувшихся переводных рублей, умершего экспорта и так далее. И ровно тогда в этой стране в небольшую кабельную компанию пришел молодой человек, который сказал: «Вот, готов вашу кабельную компанию поднимать, но нужно сменить профиль продукции». Его звали Йорма Оллила, президент компании Nokia, которого спросили акционеры: «Слушай, а какую продукцию ты хочешь, чтобы мы производили вместо кабеля, который хорошо реализуется; рынок надежный, понятный». Он сказал: «Я хочу производить мобильные телефоны». – «Что? Мобильные телефоны? Ну да, видели мы такие, которые по два килограмма весом и которые русские олигархи привозят нам сюда показывать, носят их обычно помощники с собой». Он ответил: «Ну да, это эти, но вот у меня есть цифры, что по некоторым форсайтам в 2010 году количество мобильных телефонов в мире будет равно 30 млн штук» (смех в зале). Вот сравните свою реакцию с их реакцией. Их реакция была: «Ты сошел с ума! Какие 30 миллионов? Откуда это может взяться? Это абсолютное безумие». Но каким-то чудом ему удалось убедить акционеров 95% производимой продукции снять с производства, полностью сменить профиль, создать компанию Nokia. Как известно, в 2010 году количество мобильных пользователей интернетом, мобильных смартфонов вместе с другими устройствами в мире составило 4,2 миллиарда. Прогноз, действительно оказался ошибочным, но немного в другую сторону.

Это произошло в десятке стран мира ровно в тот самый период, когда мы с вами даже отдаленно к этому не собирались приступать. Это глобальный фон. А что было с технологическим фоном? Как развивались базовые технологические уклады на земном шаре в этот самый период? Как хорошо известно, на этот счет есть целое направление, основанное на работах Кондратьева об экономических волнах, с серьезным количеством мировых последователей, с некоторым количеством российских последователей этой школы. К ней разное отношение в разных экономических школах, я сейчас не хочу уходить в эту сторону. Суть того, что они говорят: существует пять технологических укладов, которые, собственно, вписываются в длинные экономические волны. Первый, начавшийся с текстильной промышленности в Англии, 40–50 лет. Затем следующий – железные дороги. Третий – электричество. Четвертый – нефть, автомобилестроение, электроэнергетика. Пятый – информатизация и телекоммуникация. И начинается сейчас шестой. Есть тоже разные позиции, но, как ни странно, большинство исследователей считает, что сердцевиной шестого технологического уклада являются нанотехнологии.

Я понимаю, что меня можно заподозрить в субъективной позиции в силу понятного конфликта интересов, но я стараюсь хотя бы на бегу читать, что пишут на этот счет, и недавно прочел толстую-толстую книжку, выпущенную родным институтом экономики Академии наук, который точно не обвинишь в борьбе за либеральные ценности. И там целая вторая глава страниц на 50 описывает, почему нанотехнологии – сердцевина шестого технологического уклада, который вот сейчас начинается. Ну, как ни относись к этим оценкам, в общем, совершенно понятно, что начало уклада – этот тот момент времени, исторический момент времени, когда начинают формироваться новые бренды, когда начинают формироваться глобальные рынки, когда компании, начинающиеся с классических гаражных стартапов из трех человек, за три года выходят на объемы продаж в сотни миллионов, затем миллиардов, а затем и десятков миллиардов долларов, когда капитализация таких компаний, как известно, растет в разы.

И сегодня капитализация Apple – $240 млрд, по-моему, Microsoft – $230 млрд. Примерно такого масштаба цифры. Это предшествующий пятый уклад. Есть замечательный график, который показывает среднюю капитализацию первых десяти компаний каждого уклада. На этом графике потрясающе видно, что внутри уклада у капитализации есть жизненный цикл: рост и падение. Когда-то US Steel, Alcoa, Dupon – это были компании четвертого уклада. Сегодня их капитализация – $40 млрд, не больше, а лидируют те компании из пятого уклада, которые я уже назвал (Apple и Microsoft). Завтра – шестой, что называется, позвольте представить. Это технологический фон.

На этом глобальном и технологическом фоне возникает небольшой вопрос: быть или не быть, можно ли это в принципе сделать в нашей стране? Количество дискуссий на эту тему таково, что мне просто не хочется в них включаться. Откройте любую газету, и вы увидите там соотношение примерно 10 к 1: 10 – это грустные смайлики, а 1 – это, наверное, мое выражение лица. Я вот совсем не хочу сейчас кому-то что-то доказывать. Я хочу только одну гипотезу выдвинуть, и, думаю, вы с ней согласитесь. Этот бесконечный спор: а можно ли в России, в которой коррупция, бюрократия, взятки, воровство и так далее… Нет, нельзя в России, в которой… И – поехали. Этот спор я предлагаю решить одним-единственным способом: сделать. Давайте сделаем, и тогда все станет ясно. Все остальные аргументы мне кажутся не очень интересными и не очень захватывающими.

В этом смысле, если в прикладную сферу продвигаться, нужно трезво оценить, а что сегодня сделано в России. В общем, надо признать, что есть определенный фон задела, ясно, что в России что-то происходило 10–15 лет. Между прочим, больше происходило в регионах, чем в Москве. Москва вообще этого, как правило, не видит и не понимает. Есть в Томске, Ставрополе, Пензе, Чебоксарах десятки компаний с объемом продаж под $100 млн каждая, имеющие реальный экспорт под 70–80%, с абсолютным хайтеком, с продажами в Европе. Они малоизвестны, родились 10–12 лет назад и пробиваются сквозь тысячи барьеров, выставленных родным государством на пути инновационной экономики. Но они есть. Тем не менее, ясно, что этот фон все-таки слабенький, росточки хлипкие. Надо на ситуацию как-то смотреть заново. И если посмотреть на нее заново, то нужно, прежде всего, признать, что политический приоритет задан. Это сегодня очевидно. Между прочим, он был задан еще в документе, про который как-то забыли, под названием «Концепция 2020», это еще путинский документ. В нем речь шла про инновационную экономику в явном виде. Ну а сегодня, при президенте Медведеве всем понятно, что тема вышла на такой уровень, что просто уж куда выше. Все приоритеты более чем заданы, все обозначено в необратимой картинке.

Что было сделано помимо задания политического приоритета? В общем, был набор неких политических решений, которые на сегодня реализованы. Прежде всего, были приняты определенные организационные решения: президентская комиссия, регулярно заседающая всерьез, ежемесячно, по-настоящему, ни разу не сорванная президентом, и даже один уважаемый член комиссии выгнан за то, что не посещал заседания. Вслед за ней создана премьерская комиссия. Они взаимодействуют между собой, выстраивается какая-то работа вокруг этих двух органов. Собственно, по их решениям приняты первые законодательные меры, которые, на мой взгляд, кстати, серьезны. Я имею в виду, прежде всего, поправки в закон о техническом регулировании. Очень значимая вещь прошла в конце прошлого года. Это норма, которая разрешает в российское техрегулирование, бессмысленное и беспощадное, ввести нормы Евросоюза, и пытаться придать ему хоть какой-то смысл. Считаю это очень важным и правильным шагом. Еще один закон – ФЗ-217, так называемый, – создание малых инновационных предприятий при вузах и институтах академий наук с очень бурными дискуссиями и определенными изъянами, тем не менее, был принят. На сегодняшний день их более 400 – трудно, сложно, с ошибками, но, тем не менее, это некая живая жизнь, рождающаяся вокруг инновационной сферы. Внесены поправки в миграционное законодательство. С 1 июля стоит иностранцу только обеспечить себе зарплату на уровне 2 миллиона рублей в год, и он приезжает в Россию без ограничений. Радикально упрощается визовой режим, регистрация при переезде и так далее.

Ну, сколковский проект бурно обсуждается, вокруг которого все страсти кипят – значимый, безусловно, шаг вперед. Мне кажется достаточно важной мера, которая касается импульса бизнесу. Пусть он еще не до конца виден, но это происходит, я это вижу хорошо. Во-первых, был дан серьезный импульс крупному государственному бизнесу и предложена идея так называемых инновационных программ. Что такое инвестпрограмма, наши госмонополии знают уже хорошо. За 10 лет они в этом разобрались. Родилась методическая база, рождаются ежегодно инвестпрограммы. У РАО ЕЭС годовая инвестиционная программа была 960 млрд рублей, как сейчас помню, в максимуме. Это серьезные вещи. Но это – инвестпрограммы. А вот инновационная программа – это другой срез темы. Это, собственно, модернизация. В ближайшее время, если я правильно понимаю, министр экономики будет докладывать правительству о механизме обеспечения инновационных программ крупных государственных компаний. Дан импульс крупному частному бизнесу. Наверное, вы слышали, в январе на президентской комиссии было принято решение, по которому заявки на крупные проекты с объемом продаж под 15 млрд рублей в 2015 году, инновационного характера, с набором требований, будут поддерживаться государством. Сейчас завершается процесс отбора. Больше 40 отобрано. Видимо, в ближайшее время комиссия будет утверждать.

Это какое-то движение в правильную сторону, причем, и по госбизнесу, и по частному бизнесу. Чего не хватает? Мне кажется, что сейчас после полутора–двух лет таких бурных продвижений в несколько сторон не хватает очень важной вещи: на одну секунду остановиться, оглянуться и заново перепоставить цели. В моем понимании, пришло время, когда от такого бурного периода бури и натиска надо переходить к системной работе. Суть этой системной работы называется «разработкой инновационной стратегии развития». Я считаю, и мои коллеги это мнение разделяют, что ровно сейчас такой момент, когда, правильно переосмыслив задачу, поставить ее заново именно в таком ключе. Что это означает? О чем это я, что это вообще за история и что это за программа? Много разных программ принималось и принимается. Почему мне кажется, что это сегодня остро необходимо? Каким требованиям должна соответствовать такая программа и как она должна делаться? Назову несколько из них.

Во-первых, правильный горизонт времени – десятилетний. Это разумный компромисс между полной потерей содержания – такой риск всегда есть – и, в то же время, слишком коротким периодом, за который просто невозможно ничего крупного сделать в стране. Если десятилетний срок переводить на политический язык, то мелькают в голове цифры либо 8, либо 14, но мы их перелистнули и оставили 10 как правильный горизонт. В этом документе все равно, на мой взгляд, нужно разобраться с местом России на мировом инновационном фоне. Мы видим сегодня бурные процессы, о части которых я уже сказал. Израиль стал практически мировым центром IP (Intellectual Property, интеллектуальной собственности). Южная Корея, которая почти не имеет собственной фундаментальной науки, тем не менее, имеет экспорт инновационной хайтековской продукции на сотни миллиардов долларов, в десятки раз больше, чем Россия. Науки нет, а инновационный бизнес есть. И наоборот: наука есть, а инновационного бизнеса нет. И такие модели возможны, и такие. Или Китай, который сегодня вкладывает в это направление, как мне представляется, триллионы долларов. Это – мое понимание ситуации, особенно, после недавнего визита в Китай, где я пытался подробно разобраться с этой темой. Фантастический объем ресурсов, который даже сложно себе представить. Добавьте к ним реальные косты, реальную цену рабочей силы, и на этом фоне определите, а что на этом фоне в России можно сделать, что способно будет конкурировать с китайской продукцией через пять лет. Инновационной продукцией через пять лет, я не про уголь. И понятно станет, что задачка не очень простая, и ответ на нее совсем не тривиален.

Ясно, что программа такого класса должна быть операциональна. Это не набор пожеланий, а вполне технологичный документ, который описывает не только «зачем?», но и «что?», и «как?». Ясно, что в этой программе результаты должны быть объявлены заранее, и они должны быть контролируемы. Кстати, простой результат, простейший: доля ВВП в хайтеке. Точка. Конечно, он имеет свои плюсы и минусы, но, тем не менее, вполне внятно показывающий реальный итог. Сам процесс разработки должен быть, конечно же, открытым. Об этом я буду дальше говорить подробнее, потому что считаю это важным. Ясно, что собственное ресурсное обеспечение задач инновационного развития России изначально вложено в бюджетную стратегию. Не в режиме, когда президент решает: на Сколково – 10 млрд из бюджета или 15 млрд. Нет. В режиме, когда сама бюджетная стратегия страны исходит из этого приоритета и закладывается в бюджетное послание – в трехлетку, годовой бюджет. Это совершенно другой уровень разговора вокруг этой темы.

Но это – требования. Самое главное – что должно быть внутри, что должно быть в этой программе? Я понимаю, что дать полный ответ на этот вопрос я не смогу, но могу обозначить пять приоритетов, за которые, по крайней мере, я готов как-то обосновывать, заранее понимая, что ими не исчерпывается история: ясно, что нужно наращивать этот список еще и дальше. Общее экономическое законодательство – скажу об этом подробнее, важнейшая сторона дела. Региональная политика – ну просто вопрос вопросов, начать и кончить. Технологические приоритеты. Состав федеральных органов исполнительной власти, инструменты механизма государственной инновационной политики. Преобразования науки. Повторяю еще раз: список можно продолжать. Сейчас не готов. Лучше скажу по два слова про каждый из обозначенных приоритетов.

Общее экономическое законодательство. Начну с общих точек, а потом завершу всю тему экономического законодательства базовой логикой. Корпоративное законодательство. Самая простая вещь. Те из вас, кто связан с венчурными инвестициями, профессионально их изучал и работал в этой сфере, прекрасно знает, что в нашей стране есть единственная организационно-правовая форма под длинным названием «Закрытый паевой инвестиционный фонд рискованных венчурных инвестиций». Точка. Форма – отвратительная. Представить себе невозможно: с двойным налогообложением, с десятком изъянов, лишающих возможности проводить второй, третий раунд подъема денег – со всеми недостатками, которые только возможны. То, что есть в мире на этот счет, – GP/LP, General Partnership/Limited Partnership – на русский язык не переводится в законодательном смысле. Ясно, что нужен новый закон, создающий новую организационно-правовую форму, вписывающийся в Гражданский Кодекс с соответствующими дополнениями, дающими возможность по-человечески формировать венчурный фонд. Это кусочек корпоративки. Другой кусочек корпоративки – это результат работы венчурного фонда. Он, собственно, что создает? Он создает стартапы. А стартапы – это что? ООО. Не годится. Готов показать, почему. Каждая из действующих организационно-правовых форм в принципе не пригодна для нормального функционирования инновационной компании ранней стадии. Наша работа в этом смысле привела нас к разработке нового закона, закона о коммерческом товариществе, который в нашем понимании радикально упрощает жизнь тем, кто собрался заняться реальным инновационным бизнесом.

Если вы поговорите сегодня с теми инноваторами, которые сегодня, как ни странно, выжили, и которые есть в нашей стране, то первой проблемой почти все назовут даже не то, о чем я сказал. А таможню. При слове «таможня» они просто готовы хвататься за револьвер, если он у них есть, и выражать свои мысли неприлично. Ясно, что здесь нужна если не революция, то радикальное изменение ситуации. Результатом нашей работы в этом смысле стала необходимость полного пересмотра фундаментальных норм. Мы готовили их как пересмотр Таможенного кодекса России. К этому времени подоспел Таможенный Союз. К счастью, в Таможенный кодекс Таможенного Союза удалось предложить десятки норм, направленных на это. Это – первый шаг. Шаг номер два – закон «О таможенном регулировании» российский, который сегодня разработан и вносится в Государственную Думу. Шаг номер три – валютный контроль. Это – Центральный банк, это вообще другая история, другие принципы переосмысления сути валютного контроля. К счастью, в хорошем диалоге с ЦБ. Они понимают и помогают готовить нам такой законопроект.

Еще один деликатный кусочек называется экспортный контроль. Если кто слышал про это – это совсем специфическая сфера. Целый закон об экспортном контроле в России – абсолютно непригодный для нормальной жизни, требующий полной переделки от начала до конца. И, как это ни странно, ведомство, занимающееся этой темой, с пониманием к нашим предложениям, мы завершаем разработку нового закона об экспортном контроле. Весь проект в целом называется «Зеленый коридор». Замысел: попытаться создать «зеленый коридор» для российской инновационной продукции, потому что понятно, что мы либо создадим инновационную экономику международного класса, либо лучше ее не создавать вообще. Она не может быть, знаете, местной, такой «немного для себя». Не получится. Она в таком режиме не живет и не функционирует. Именно поэтому все, что касается внешнеэкономических связей, для нас – абсолютный приоритет в этой тематике.

Едем дальше. Ну, святая святых – Налоговый кодекс. Наши пятимесячные битвы с министром финансов на этот счет позволили достичь серьезного взаимопонимания и продвинуть целый ряд вопросов, начиная с принципов амортизационной политики, кончая – на днях объявлено президентом – отказом от налогообложения прироста капитала. Правда, там внутри есть маленькая развилка. Есть прирост капитала у юрлиц, и есть прирост капитала у физлиц. Физлица – это бизнес-ангелы. Это важнейший институт финансирования инновационных проектов, который, будете смеяться, в нашей стране существует. Он абсолютно реальный. Мало того, сейчас будем формировать ассоциацию «Рубан» – «Российскую ассоциацию бизнес-ангелов». Их не обязательно нужно подвести под этот закон. Они в обязательном порядке должны получить освобождение от налогообложения прироста капитала – это важнейший инструмент государственного содействия инновационной политике.

Техническое регулирование. Крупнейшая сфера. Поправки декабрьские очень важны. Но это – часть истории. Это выглядит примерно так. В 2002 году в России был принят закон о техническом регулировании. Очень замечательный, очень прогрессивный, очень передовой, очень стратегический. Вообще никакого отношения к жизни не имеющий, не реализован вообще ни в какой форме. В стране на сегодня принято чуть меньше 20 техрегламентов – это основа закона. Это означает, если называть вещи своими именами, что страна живет без техрегулирования. Ответить на вопрос сегодня: а работают сегодня те 100 000 ГОСТов, полтора миллиона ОСТов, столько-то сот тысяч СНИПов и еще столько-то сот тысяч норм и правил, в отраслях введенных, или нет, – невозможно. Нет ответа. И представить себе на секунду, что экономика наших масштабов, российская, за триллион долларов ВВП, которая вообще не имеет технического регулирования, ну, в жизни, основанной на трубе, можно. В жизни, основанной на науке, – невозможно. Так не бывает. Я считаю, что задача концептуального переосмысления технического регулирования является важнейшей, и ее решение требует серьезнейших интеллектуальных усилий.

Законодательство об интеллектуальной собственности. Ну, об этом, как и, собственно, о ранее высказанном, можно было бы говорить целый час. Вот совсем коротко, что мы понимаем сегодня об этой сфере. Начать с ГК. По-настоящему прогрессивный документ. Действительно, продвинувший ситуацию. Который в ряде случаев дал очень прогрессивные нормы как бы сверху вниз. Если есть в этой сфере собственно разработчик, автор, институт, в котором он работает, дальше ведомство, которое деньги давало, и дальше государство. Смысл вектора, заданного законом, – куда-то вниз передать реальное правообладание. Он их передал, но передал в режиме «может быть». Он разрешил пользоваться этими правами на менее высоком уровне. Он разрешил государству передавать эти права вниз. А государство наше – не хочет. С государством нашим так разговаривать нельзя. Оно такого языка не понимает. Государство нужно заставлять. Ничего другого оно не понимает и не поймет никогда. Государству нужно запретить. Вот тогда это может оказаться действенным.

Я убежден, что суть проблемы в интеллектуальной собственности – я говорю не о копирайте, не об авторском праве, а о промышленной интеллектуальной собственности – в разрыве между центром мотивации с центром правообладания. Мотивация все равно находится у того, кто придумывал, а правообладание там далеко-далеко. Тот, кто потенциально хочет коммерциализировать права, тот не может. Кто-то может, но не хочет. Все остальное вторично. Все дискуссии о том, что у нас плохо в РСБУ учитываются нематериальные активы, что доля нематериальных активов составляет столько-то, а вот в Америке – столько-то, что нам нужно развивать оценщиков в сфере нематериальных активов, и так далее, – все это правильно. Только вторично. А первична – мотивация, которая растоптана, разорвана на части. И пока мы не решим эту задачу, мы не добьемся ничего. Суть решения – ну, я боюсь использовать некоторые термины из «проклятых 90-х», как-то хочется их избежать – интеллектуальная амнистия. Вот. Это суть того, что мы будем предлагать, облекая это в нормы существенного обновления всего законодательства в сфере интеллектуальной собственности.

Государственные и муниципальные закупки. Большущая тема. Триллион двести миллиардов рублей. В части инновационной – не работающая вообще. Невозможно под принципом минимизации цены финансировать мир. Невозможно. Точка. И даже задача под названием «Переход к цене владения» и целый ряд других идей на этот счет является половиной дела. Ясно, что тут нужны крупные, масштабные и значимые решения. То, что я рассказал, – это маленькая часть экономического законодательства, в котором еще между делом лежит бюджетное законодательство, которое требует полного пересмотра, экологическое законодательство, которое нужно начать и кончить, миграционное законодательство, в котором сделан только первый шаг, законодательство о науке, о финансовых институтах и многое-многое другое. Суть: все российское экономическое законодательство от начала до конца выстроено под задачи индустриальной экономики. Мы пытаемся построить постиндустриальную экономику. Это другой мир, это другая история. Именно поэтому, к сожалению, этой историей нужно заниматься сегодня более чем основательно, серьезно и системно.

Но если вы помните, общее экономическое законодательство – это только часть содержания инновационной стратегии развития России, на которую я нахально замахнулся. Есть еще региональная политика. Ясно, что все регионы не могут быть одинаковыми, ясно, что с каждым нужно разбираться отдельно, ясно, что мы вряд ли будем строить инновационную экономику в каждом из 83 регионов России. Чукотка, Магадан, Камчатка, Чечня, Ставрополь, Калининград – наверное, нет. Рано или поздно, придется внятно ответить на вопрос, где наши приоритеты. Ответив на этот вопрос, вы одновременно ответите на вопрос, где их нет. И ответите тем губернаторам, которые не получат никакой государственной поддержки, а это гораздо более сложно, чем сказать тем, кому ты говоришь «да». И не пройдя эту развилку, невозможно в стране нашего масштаба строить региональную инновационную политику. Она абсолютно необходима.

Технологические приоритеты. Президент обозначил пять приоритетов, как вы, наверное, знаете. Что, на мой взгляд, разумно. Другое дело, что совершенно необходим следующий шаг. Нам за этими приоритетами – медицина, энергоэффективность, на гораздо более очерченные крупномасштабные продуктовые технологические инновации. В моем понимании, они должны быть теми продуктами или технологиями, которые способны либо изменить базовую технологию в целой отрасли, либо просто создать новую отрасль. О чем я говорю? Ну, вот из тех примеров, которые нам понятны и близки, которыми мы серьезно занимаемся. Светотехника на светодиодах. Сегодня любой эксперт в этой сфере скажет вам: очевидно, что светодиод с электропотреблением в 7 раз меньше и сроком службы в 50 раз дольше точно заменит и освещение офисное, и освещение уличное, и освещение промышленное, и освещение автомобильное, и освещение специальное и дальше вплоть до хирургического освещения или фонариков. Отрасль стоит в шаге от смены технологического уклада. Она будет заменена полностью в течение ближайших 10-15 лет. Ясно, что мы можем попытаться этот рынок освоить или, как обычно, отдать его друзьям за рубеж.

Очень похожая ситуация с автомобилестроением, где очевидно просматривается переход сначала к гибридному, а затем и к электромобилю, за которым крупномасштабная технологическая проблема: двигатель, аккумулятор и суперконденсатор. Эти три задачи более чем серьезны. А поскольку понятно, что переход такого рода, прежде всего, упирается в инфраструктуру, в возможности замены либо аккумуляторов либо зарядки, которая не решается без масштабной государственной поддержки. Такого масштаба проблема требует крупномасштабного участия государства. Высокоскоростное железнодорожное сообщение. Как вы, наверное, знаете, Европа в 90-е эту задачу решила. Скорость 280–300 км/ч там освоена везде. Для сведения добавлю: две недели назад в Китае пущен первый поезд на 1000 км со скоростью 398 км/ч. Китайская инвестиционная программа предполагает развитие этого проекта примерно с десятикратным увеличением в ближайшие пять лет. В России есть «Сапсан», что, конечно, хорошо. Но, как мы понимаем, это очень далеко от масштаба задачи, которая должна быть решена в целом.

Индивидуализация методов фармотерапии на основе массового секвенирования генома. Хорошо известно, что в этой технологии человечество вышло уже не на стадию научных открытий, а на стадию такого лавинообразного падения себестоимости единичного секвенирования. Миллион долларов был когда-то, 50 000 долларов сейчас, через 3–5 лет это будут уже тысячи либо сотни долларов. Это означает просто смену концепции медицины вообще – полную концепции медицины на основе индивидуального подхода, что переворачивает эту отрасль, как мне кажется, от начала до конца.

Регенеративная медицина. Много спекуляций, много дискуссий. Но, знаете, я просто своими глазами вижу в пяти странах мира: ни лабораторий, ни ученых – просто живые бизнесы. Израиль. Небольшая компания, что делаете? – Занимаемся костной тканью. – Расскажите. – Вот фотографии: коленная чашечка с пулевым ранением, коленная чашечка через 4 дня – почти зажившая, коленная чашечка через 7 суток – вообще никаких следов, ну совсем никаких. Я точно не специалист, но специалисты знают, что коленная чашечка – одна из самых сложных в технологическом смысле, гораздо сложнее, чем тазобедренный сустав. И мы сегодня готовим такие проекты по выращиванию замены органов в человеческом теле: что казалось полным абсурдом – сегодня становится стартапами, завтра это будет живым бизнесом, а через 10 лет это будет частью повседневной медицины. Появиться все это в нашей стране без серьезной политики точно не может.

Цифровые медиа. Поезжайте в Сингапур. На любой встрече, начиная с Ли Куан Ю и заканчивая любым стартапером, вам скажут: цифровые медиа – это стратегия Сингапура, на ней мы собираемся выращивать будущее, и наша задача сделать четыре университета, четыре университета по цифровым медиа, наша задача сделать 12 исследовательских центров по цифровым медиа. И так далее. Интерактивность, мультижанровость, индивидуализация запроса, возможность изучения индивидуализированного новостного ряда со всеми пирогами. И новостная лента в «Фейсбуке» по отношению к этому покажется детским лепетом, и очень скоро.

Магазин без кассы. Про который я готов еще часов шесть рассказывать, но в этот раз не буду. Суть заключается в том, что вы приходите в магазин, берете, что вам надо, и уходите, и, собственно, все. Правда, при этом с вашей карты автоматически списывается объем ваших расходов. Но если вы хотите его увидеть – пожалуйста. Не хотите – не надо. Все сделают за вас. Штрих-код исчез, ручное считывание штрих-кода исчезло. Вместо него появилась метка, которая в автоматическом режиме без потребности энергии дает информацию о каждом купленном товаре. Нами подписан проект «Магазин будущего», начинаем первый опытный магазин вместе с «Пятерочкой» и «Системой» на троих, для начала.

Совершенно ясно, что под эти задачи предстоит полностью поменять состав и функции органов федеральной власти. Очевидно! Задайте простой вопрос: «Какой министр в стране отвечает за инновационную экономику? Кто? Фамилии? Адреса? Явки?», как говорит наш начальник (смех в зале). Вообще, ответ, наверное, – Фурсенко. Хотя, может быть, ответ – Набиуллина. Но когда ровно это мне было сказано в ответ, я вот имел наглость возразить и сказать, что с большим уважением отношусь и к Андрею Александровичу и к Эльвире Сахипзадовне. Но этот тот случай, когда двое – это хуже, чем один. У двоих начальников не может быть нормальной работы. Если это приоритет страны, значит, должна быть не комиссия и даже не две комиссии. Должен быть министр, который отвечает изначально за это с утра до вечера. У него должен быть аппарат, который обеспечивает это в скучном бюрократическом режиме. В каждом отраслевом министерстве должен быть скучный зам, который ровно это приложение к своей отрасли – транспорту, промышленности, энергетике, ровно этим занимается. Свод осуществляется в министерстве экономики, которое, как мне представляется, и должно стать министерством инновационной экономики. И так далее. Это все банальные вещи, но без этой компоненты задача неразрешима.

Инструменты и механизмы государственной инновационной политики. Суть темы состоит в том, что все действующие инструменты неадекватны задачам воздействия государства в условиях инновационной экономики. Вообще, ситуация проста: степень сложности государственного воздействия на экономику возрастает порядково. Уровень компетентностных запросов, требований к государству в этой ситуации возрастает порядково. Диверсификация инструментов, способность применять их к разным видам бизнеса возрастает порядково. Эта задача, конечно же, требует специальной работы, к которой присоединяется еще одна мелкая задачка под названием «реформа образования и науки». А если поставить вопрос: есть ли какой-то набор фундаментальных реформ, которые стране необходимы? Реформа МВД. Ясно, что надо, но к инновационной экономике это самого прямого отношения все-таки не имеет. Пенсионная реформа. Вопрос жизни и смерти для страны. А вот реформа образования и науки – просто на инновационном пути, и никуда от этого не деться. Наверное, это вопрос не этого политического цикла, а следующего. Если в сфере образования мы видим реальные шаги: Единый госэкзамен, исследовательские университеты, то в сфере науки – я, может, что-то проглядел, но что-то я как-то не заметил. Может, что-то секретное происходит, готовится где-то в глубинах – мне неизвестно.

Выводы. Что, собственно, автор хотел сказать своим произведением. Я хотел сказать всего-навсего три вещи по поводу инновационной стратегии России. Вещь номер один: пора. Наступил момент смены вех. Это сейчас надо делать. Мысль номер два: все, что я сказал – слабенький, бледный, робкий, неполный, нецелостный и бездоказательный заход в тему, не более того. Мысль номер три: начальство не может решить эту задачу и не сможет решить эту задачу. Задача такого класса сложности – это не задача министра, министерства, правительство или даже, страшно сказать, президента. Нет. Это задача интеллектуальной элиты. Рискну сказать, что все, что я прочел на этот счет, тысячи толстых и тонких публикаций, не решает эту задачу. Я не вижу документа, который соответствовал бы тем запросам, которые, на мой взгляд, являются правильными. Но это означает, что сегодня у нас не правительство отстало. Нет. Мы с вами отстали. Мы с вами не сформулировали единого, целостного ответа на этот вопрос. Именно поэтому я здесь, именно вы и должны дать на него ответ. Спасибо за внимание.

Что такое модернизация по-русски?

Полит.ру: Мы публикуем расшифровку публичного обсуждения, прошедшего 13 июня 2010 года на Пятом московском международном открытом книжном фестивале в рамках цикла «Публичные лекции «Полит.ру» с участием президента Института национального проекта «Общественный договор», доктора экономических наук, зав. кафедрой прикладной институциональной экономики Экономфака МГУ, профессора Александра Аузана, академика РАН, заведующего лабораторией математической экономики Центрального экономико-математическом института, первого проректора и председателя Академического Комитета Российской Экономической Школы Виктора Полтеровича, кандидата исторических наук, профессора Государственного университета – Высшая Школа Экономики Владимира Рыжкова и научного руководителя Центра исследований постиндустриального общества, главного редактора журнала “Свободная мысль”, доктора экономических наук Владислава Иноземцева.

Александр Аузан:

Добрый день, уважаемые друзья. Спасибо, что в этот жаркий воскресный полдень вы пришли поговорить на такие темы, которые тяжело обсуждать даже в холодное время года. Тем не менее, я хотел бы заметить, что, по-моему, сейчас как раз подходящее время для таких размышлений, потому что сегодня, как мне кажется, прежний исторический период в России закончился, а новый не начался. Так нередко бывает в истории, когда завершение одного исторического периода не означает начало другого. Мы находимся в некотором безвременье. И здесь единственное, что мы можем делать, – это смотреть, какие пути могут быть из этой точки, и куда они ведут. При этом реально страна пока ни в какой модернизации не находится. Она движется по инерционной траектории, по которой двигалась до 2008 г., до кризиса, и куда ведет эта траектория, становится все более понятно. Я сошлюсь на три свидетельства последнего времени. Во-первых, на сравнительно недавней конференции в Высшей школе экономики один из высоких чиновников Всемирного банка, который работает с регионами Евразии, сказал очень образно: «Когда я был молодым и жил в Пенджабе, мне казалось, что есть две страны, борьба которых определяет картину мира. Затем стало ясно, что таких стран больше, чем две, потом выяснилось, что Россия – это часть БРИК, т.е., развивающаяся страна, а в ходе кризиса оказалось, что это самая слабая часть БРИК. Господа, – сказал этот наблюдатель, – есть ощущение, что ваш корабль тонет, только очень медленно». Вот это и есть инерционная траектория. Еще одна фраза принадлежит не самому доброжелательному наблюдателю: я имею в виду вице-президента США, который нашел очень точную формулу насчет «увядающей экономики». Ну и чтобы завершить этот ряд внешних наблюдателей внутренним, я сошлюсь на слово, которое было найдено Дмитрием Медведевым в его статье «Россия, вперед!»: отсталость. Я думаю, что отсталость – это то, что уже есть, и что будет колоссальным образом нарастать, если мы остаемся в рамках инерционной траектории.

Отсюда и постановка вопроса о модернизации, и поиск своих путей модернизации. Хочу заметить, что иногда этот поиск выглядит странно. Что такое может быть «модернизация по-русски»? Есть фраза у Николая Фоменко, которую я очень люблю, и которая может быть применима ко многим ситуациям: «Мы, русские, не едим лягушек, мы на них женимся». Мне кажется, что применительно к экономике эта фраза означает и нелюбовь к заимствованиям: «Да не будем мы есть лягушек», и господство мифологического сознания – готовность к ритуальным действиям, которые совершат чудо модернизации. Поэтому, спустя три года, с тех пор как группа «Сигма», к которой я принадлежу, попыталась сформулировать свое видение 4-х стратегий развития России, не сильно изменилась картина, в том смысле, что инерция остается самой сильной тенденцией, но при этом теперь другие стратегии: инерционная, модернизационная, рантьерская, – все стали называться модернизацией. Дали денег врачам – модернизация, решили сделать ВВЦ-2 в Сколково – и это модернизация; в этом смысле ритуальное мифологические сознание, конечно, побеждает. Что же такое «модернизация по-русски»? Может быть, это имитация? Или те мобилизационные рывки, которые делала страна в прошлом с противоречивыми результатами и намерена делать в будущем? Или что-то третье?

Виктор Полтерович, входя в этот зал, сказал мне, что от первой лекции до третьей автор сильно эволюционировал, и это видно. Наверное, но я и после третьей лекции, видимо, продолжаю это делать. Поэтому я попробую сформулировать коротко, как я понимаю на сегодняшний день, тот взгляд, который пытался излагать (и искажать) от первой лекции до третьей в этой книге.

На мой взгляд, модернизация представляет собой не задачу, а проблему, и в этом смысле она требует уникальной формулы: в чем «русскость», если мы говорим о наших условиях, этой формулы? Во-первых, наряду с обычно учитываемыми ресурсами, в той же степени необходим учет социального и культурного капитала страны. Во-вторых, проектирование формальных институтов может и должно идти с учетом структуры неформальных институтов, несущих в себе в очень высокой степени национальную специфику. И, в-третьих, балансировка формальных и неформальных институтов идет через ценности. Причем я подозреваю – я повторяю, что остаюсь сторонником этой странной гипотезы, высказанной в первой лекции, – что вход в модернизацию определяется принципом дополнительности, т.е., развитием тех ценностей, которые не очень свойственны инерционному, историческому движению страны. Все эти три элемента формулы не должны пониматься беллетристически – я напоминаю, что есть разные методы социометрии. Поэтому здесь надо руководствоваться не фразой – и тогда становится понятно хоть не все, и, может быть, даже немногое, но все-таки кое-что. Например, что этносоциология фиксирует высокую индивидуалистичность поведения как русскую специфику. А в то же время существует представление, которое подтверждается «коэффициентами Гирта Хофстеде», кросс-культурными исследованиями, что наша культура является коллективистской. Я не вижу противоречия, если мы аккуратно начинаем работать с социометрией. Потому что это и есть уравновешивание индивидуалистического, когда культура предписывает другое. Таким же образом, означает ли это, что коллективистская культура будет исключать, скажем, достаточно современные формальные институты? Нет. Уже известные по другим странам факты зависимости, установленные количественными исследованиями, показывают, что в странах коллективистской культуры, т.е., говоря точнее, в странах с большим накоплением бондингового социального капитала, доверия в близких группах, предъявляется довольно большой спрос на судебную систему, только не внутри своего круга, а вовне – больше, чем в индивидуалистических культурах. Поэтому я до сих пор полагаю, что у судебных преобразований России как первого шага к серьезной модернизации есть довольно неплохие шансы, обусловленные этой спецификой. И последнее о ценностях – это вещи измеримые, фиксируемые социологией – креативность, неуважение к стандарту, непризнание закона и т.д. Я попробую коротко показать, как по трем группам сложных вопросов такое понимание русской формулы модернизации определяет тот ли иной выбор.

Первый вопрос: заимствованная модернизация и основанная на инновациях, которые берутся откуда-то, – или нечто иное? Мне кажется, что здесь придется пройти две фазы. Первая фаза связана с опорой на креативность. Массово поточные технологии обречены на неуспех, пока в стране не признается и не уважается стандарт, а стандарт и закон – это одно и то же, просто одно связано с техническими нормами, а другое – с общественными. И продолжаться это будет до тех пор, пока сохраняется такое соотношение ценностей. Поэтому я полагаю, что сначала должны произойти «нишевые» прорывы, связанные с опорой на то, что есть, – на креативность, которую, в свою очередь, нужно не гасить институтами, а, наоборот, развивать, и только потом, когда закон и стандарт станут ценностью, возможен переход к массовым технологиям и экономии на масштабе.

Второй вопрос: точечная модернизация или что-то иное? Я бы сказал, что Сколково в этом смысле – это еще одно выражение специфики как раз русского подхода. Потому что, если штучное и мелкосерийное производство, на мой взгляд, наиболее пригодно для нынешней российской институциональной среды, включая сюда и факторы неформальных институтов, то власть – из той же самой институциональной среды. Поэтому решения для власти естественные – не менять институты по всему фронту, а взять один-два-три случая, когда можно было бы креативно и вручную что-нибудь такое создать. Это типичный подход, типичный в смысле его культурной инерции. Проблема, однако, состоит в том, что, по существу, это такая «малая мобилизация», которая идет путем перераспределении ресурсов. Есть олигархи, которым говорят: «Сюда нужно положить деньги и усилия», есть бюджетные деньги, которые будут распределяться и перераспределяться. И при этом совсем нет тех институтов, которые давали бы основание для того, чтобы задержать здесь ресурсы на 10 лет, потому что каковы эти стимулы? Персональные гарантии? Чьи гарантии – через 10 лет? Конечно, если мы достигнем национального консенсуса в том, что Владислав Сурков должен всегда быть заместителем Руководителя Администрации Президента России и исполнять эти функции, а когда он физически не сможет это делать, это будет делать его сын и его внук, тогда возможны персональные гарантии. Сколково – это технический проект, который может быть интересным, но дело закончится выставкой достижений народного хозяйства или, говоря современным языком, ВВЦ-2: будет один ВВЦ в Останкино, а другой – в Сколково, причем это довольно дорогие вещи. Бывало, что один космический аппарат мог стоить годового жилищного строительства в стране. Может обнаружиться такая неприятная вещь, что мы сделали нечто, что может служить предметом мирового внимания, но страна-то от этого никак и никуда не продвинулась, ровно так же, как это было в позднесоветские времена, когда единичные выставочные экземпляры создавать было можно, а создать персональные компьютеры или пищевую промышленность почему-то не удавалось.

Поэтому, отвечая на вопрос: «Опричнина или земщина?», подобно тому, как один из «певцов» сколковского проекта, Максим Калашников, все время говорит: «Это опричнина», я как раз утверждаю, что модернизация – это земщина, в том смысле, что путь модернизации скорее должен пролегать через институты и федерализм в стране. Понятно, что страна не может вся двигаться единым фронтом, но точек роста не одна-две-три, как экспериментальных площадок центральной власти, а иное количество, если мы сделаем ставку на институты и на земщину.

Последний, третий вопрос, который стал очень популярен, – это вопрос о субъектах модернизации. Он справедливо популярен, потому что Владимир Рыжков неделю тому назад сказал: «Ну что же вы не говорите по вполне естественным вопросам: а почему не начинается модернизация?» Я решил, что Владимир Александрович прав, об этом надо говорить, и мне кажется, что мы находимся в патовой ситуации. Часть присутствующих в этом зале, наверное, помнят ленинскую формулировку революционной ситуации, когда «верхи не могут, а низы не хотят жить по-старому». Я бы сказал, что мы находимся в ситуации, когда верхи не могут, а низы не хотят жить по-новому. Вообще говоря, власть отдельно, а люди – отдельно.

Для больших стран довольно характерна так называемая «высокая дистанция власти». США здесь скорее исключение, чем правило. Нужна была особая история страны и приложение больших усилий, чтобы низы воспринимали власть как нечто свое, близкое, регулируемое для каждого гражданина. И это, конечно, влияет на вопрос о субъекте, потому что власть в состоянии от себя запустить только один вариант модернизации – мобилизацию. Говоря о другой культурной характеристике русской институциональной среды – «избегания неопределенности», – я напомню, что неопределенность может быть структурная, а может быть параметрическая. У нас избегают параметрической неопределенности, т.е., очень бы хотелось, чтобы была гарантированная заработная плата, ее гарантированный рост до 2020 г. По этому пути пошла правительственная стратегия 2020, о которой говорят все меньше и меньше, и, наверное, скоро не будут говорить вообще, потому что она и раньше была невыполнима, а сейчас – невыполнима точно. Но зато она обещает, что параметры будут гарантированы, а уж каким способом – способы, видимо, придется менять, потому что когда-то придется что-то продать, когда-то кого-то раскулачить – если соблюдать этот принцип… Или нужно менять тот тип неопределенности, которого мы избегаем, и говорить, что доходы-то могут понижаться, повышаться, иногда даже исчезать совсем, иногда подниматься высоко, но при этом правила должны быть известны. Тогда возникает структурная определенность, но одновременно обеспечить и то, и другое вы не можете. И в этом – тяжелый парадокс, который приводит к тому, что общественное сознание в нашей стране, во-первых, выбирает не лучшее из хорошего, а из двух зол меньшее; а, во-вторых, оно делает совершенно логичный выбор, что меньшим является известное зло. И при такой постановке общественное сознание все время склонно выбирать старое, существующее. Это, разумеется, не модернизационный выбор.

Можно ли здесь что-нибудь сделать? Я не знаю, я не уверен. Наверное, можно. Это предмет моих размышлений и, может быть, даже переживаний, потому что какие-то ходы и инструменты, мне кажется, я вижу – то, что связано с изменением налогового администрировании, например: «Отдайте людям подоходный налог. Пускай они каждый месяц относят эти налоги государству сами, а не работодатели это делают. У них изменится отношение к тому, что делает власть, потому что здесь работают стереотипы  потребительского потребления: если у меня нет горячей воды, почему я вам плачу за горячую воду?» Могут быть некие инструментальные решения. Видимо, должны быть найдены непростые психологические решения, связанные с поиском стимулов, потому что угроза инерционной траектории, которая выдавливает страну на обочину, на самом деле, не страшна. Когда людям говорят: «Вы знаете, через 30 или через 50 лет страна окажется совсем незаметной» (как с Аргентиной произошло за последние 60 лет: была страна в десятке, а сейчас 63-я, и никто даже не помнит, что она была в десятке). Но это людей не очень пугает: ну, все же знают, что мы умрем когда-нибудь. Ну и со страной когда-нибудь что-нибудь произойдет. Поэтому, может быть, о другом нужно думать и говорить? Рядом такой центр роста и давления, как Китайская Народная Республика… Одно дело – неизбежность смерти, а другое – превращение в китайских сателлитов. Поэтому я заканчиваю сомнением и размышлением то, о чем начал говорить с большей уверенностью, потому что для меня это тема незаконченная; я убежден, что и для вас это тема открытых размышлений.

Борис Долгин. Я бы хотел обозначить сначала один маленький вопрос: модернизация сверху может быть только мобилизацией? Еще одним вариантом, кажется, может быть и частичный уход государства из экономики, как в период нэпа?

Виктор Полтерович:

Спасибо, мне доставляет большое удовольствие выступать в этом зале. Сообщение Александра Александровича задает высокий уровень обсуждения, в нем поднимаются центральные вопросы, и я сразу должен сказать, что согласен со многими положениями и с некоторыми выводами, может быть, даже больше, чем с аргументацией. Мне не очень просто выступать, потому что имеет место то явление, о котором сказал сам Александр Александрович. Я внимательно прочитал его три лекции, которые легли в основу книги, и нашел, что точка зрения автора все время меняется, а точка зрения, которую он высказал сейчас, отлична от всего того, что я прочитал.

Но давайте по порядку. Мы говорим, что модернизация не получается. Действительно, ВВП растет, но растет вследствие роста цен на нефть. Все реформы последовательно проваливаются, а инноград Сколково воспринимается как примитивная имитация американского механизма, который сработал в определенном месте и в определенное время, а вовсе не как инновация. Для меня это скорее акт отчаяния и дымовая завеса, чтобы публика, да и сами власти поскорее забыли стратегию 2020 с экономикой знаний, национальные проекты и госкорпорации – на все это уже ставка не делается.

Однако есть и другие факты: давайте сравним Россию сегодняшнюю с Россией 20 лет назад. В каком-то смысле модернизация идет, и технологическая, и институциональная, и структурная. Мы не очень догоняем, но и не отстаем. Ключевые цифры здесь такие: в 1913 г. наш душевой ВВП составлял примерно 28 процентов от американского, и в 2006 году – столько же. Сейчас немножко больше 30 процентов. ВВП на душу – это, на самом деле, хороший показатель, он связан дольно жестко со всем остальным, хотя и не абсолютно. И с потреблением, и с социальным развитием, и т.д.

Приведенные цифры – хорошо это или плохо? Александр Александрович сказал, что за это время Аргентина из страны европейского уровня превратилась в страну развивающуюся. На самом деле, Аргентина находится не на 63 месте, как он упомянул, а существенно ниже – на 76 месте (речь идет о душевом ВНП по паритету покупательной способности в 2008 г., этот показатель близок к душевому ВВП). Сразу скажу, что Россия – на 71-ом. Т.е., мы и Аргентина – примерно на одном и том же уровне. За это время отстала не только Аргентина. Чили была тоже европейской страной в середине XIX века, а сейчас отстала от России. В 2001 г. по ВНП на душу населения (исчисленному по паритету покупательной способности) мы были 87-ые, в 2005 – 78-ые, а в 2008 – 71-ые. Таким образом, мы оставили позади, кроме Аргентины и Чили, Бразилию, Ботсвану, Маврикий, Беларусь. Я понимаю, что вас названия этих стран не впечатляют. Даже люди, которые близки мне по образу мышления, не готовы к подобным сравнениям. Александр Привалов, когда у меня брал интервью, почти со всем соглашался, но когда я начал сравнивать Россию с Чили, возмутился: «Ну как же так можно?» Конечно, можно. Для того чтобы что-то понять, нужно отбросить амбиции. Да, Россия – страна, которая внесла громадный вклад в мировую культуру, это бесспорно. Но по уровню и экономики, и гражданской культуры – мы типичная развивающаяся страна, и из этого надо исходить.

Что же мы понимаем под модернизацией? С одной стороны, у нас у всех есть ощущение, что модернизации не происходит, но на самом деле цифры, которые я привел, не подтверждают это ощущение. Еще один факт: Польша была на 66 месте в 2005 г., и откатилась на 69 место в 2008 г. У нас происходит не только технологический рост, мы растем не только в количественном отношении, но, если посмотреть внимательно, у нас улучшается и гражданская культура. Скажем, рост числа профессиональных некоммерческих организаций. В 2008 г. число некоммерческих организаций выросло на 40 процентов. Это колоссальный скачок, и есть исследования Высшей школы экономики, которые говорят, что роль ассоциаций бизнеса – а это элемент гражданской культуры – существенно выросла за это время. Я вчера был в парке за универмагом «Москва», и там видел выставку «Фестиваль толерантности»: 4 палатки с материалами о 4-х ведущих религиях, включая ислам и иудаизм. Это ли не сдвиг в массовой культуре? Такое было возможно у нас 20 лет назад? А вот еще маленькая деталь. У меня нет машины, я «голосую» систематически. Для меня это еще и возможность понять, что думают водители и как они себя ведут. Пять лет назад водители игнорировали пешеходов совершенно. Я сам это ощущал: возвращаешься из-за границы и, переходя улицу, по инерции ведешь себя, как там, но быстро понимаешь, что здесь так себя вести нельзя. Буквально за два последних года произошел резкий сдвиг: сейчас многие водители пропускают пешеходов. Иногда ссылаются на страх штрафа, но по моим наблюдениям, культурное изменение произошло раньше введения штрафов, поэтому штрафы до некоторой степени и работают. Вам может показаться, что это мелочь, но, на мой взгляд, это очень важное изменение в общественном сознании. И таких изменений много.

Так что же такое модернизация? Говоря о ней, мы имеем в виду догоняющее развитие. Подавляющее большинство латиноамериканских стран не отстает, а следует за развитыми странами на том же расстоянии (по душевому ВВП) в течение многих лет, за исключением, может быть, последних десяти лет, когда их темпы роста выросли. Африканские страны в послевоенном периоде отставали, а латиноамериканские страны и целый ряд азиатских – нет.

Что является типичным в успешной и неуспешной модернизации, если под модернизацией понимать увеличение относительного уровня технологии и культуры? Правильный выбор стратегии догоняющего развития является редким. Страны, которые за последние 70 лет из развивающихся стали развитыми, можно пересчитать по пальцам. Это так называемые «восточноазиатские тигры» и в прошлом отстававшие страны Западной Европы – Португалия, Испания, Греция. В последнее время Китай демонстрирует фантастические темпы роста, хотя он еще очень далек от Европы и даже от нас: китайский душевой ВВП примерно в 2,5 раза меньше, чем российский. Для того чтобы понять, на чем основан успех этих стран, нужно изучить их опыт. И это первая задача, которая стоит перед нами: сопоставить их стратегии со стратегиями остальных, неуспешных стран. Только в этом контексте можно понять роль национальных ценностей.

Для меня странно начинать анализ именно с национальных ценностей. Давайте сперва посмотрим, что является залогом успешных стратегий. Александр Александрович в первых двух лекциях говорит о национальных ценностях, не прибегая к каким-либо сопоставлениям, хотя, на мой взгляд, именно это необходимо для анализа. И только в третьей лекции идет ссылка на работу комиссии при Всемирном банке. На мой взгляд, выводы там полезные, но неполные. В комиссию входили лидеры развитых стран, а также два гениальных экономиста, но они вовсе не специалисты по развитию. Если мы посмотрим на характерные черты успешных стратегий и заодно на типичные ошибки, то обнаружим, что у успешных стратегий есть целый набор общих признаков, и что страны неуспешные делают одни и те же ошибки.

Все то, о чем здесь говорил Александр Александрович как о наших особенностях, вовсе не является особенностью России, а характерно для многих других стран.

Прежде всего, давайте зададим себе вопрос: является ли высокий уровень институционального развития необходимым условием успешной модернизации? Чтобы ответить на него, надо посмотреть на опыт других экономик. Южная Корея – бесспорно, одна из тех немногих стран, которая была развивающейся, а стала развитой. Имеется целый ряд работ, посвященных коррупции в Южной Корее. Читаю выдержку из одной такой работы: «Коррупция была неотъемлемой составной частью и взаимоотношений между государством и бизнесом, и самого процесса развития. Десятилетиями чеболи были вынуждены платить громадные суммы президентам Парку, Чуну и Роху…. Однако неофициальная поддержка, которую государство, в свою очередь, обеспечивало успешным компаниям, таким, как Hyundai, была значима для их развития». Ну и масса фактов относительно того, какими плохими были институты в Корее.

А что Китай? Он в течение 30 лет демонстрирует фантастические темпы роста, по статистике это 9-10 процентов. Я в это не верю, честно говоря, но, по разным оценкам – не меньше семи, это тоже колоссальный темп. В Китае сейчас относительно хорошие институты, но в начале 90-х гг. по данным Transparency International коррупция там была на более высоком уровне, чем в России. Некоторые говорят, что сдвиг произошел потому, что коррупционеров стали расстреливать. Я думаю, что это лишь отчасти правда; суть дела не в этом, а в том, что если запустить рост, то он влияет на институты. Вот это важный факт, который в нескольких работах был статистически доказан. Не только институты способствуют росту, но и рост способствует улучшению институтов. Здесь довольно простой механизм, я не буду его подробно излагать. Так вот, уже в середине 90-х Китай действительно обогнал нас по качеству институтов, коррупция там уменьшилась, а сейчас он, по данным Transparency International, занимает место где-то в середине среди множества стран.

Итак, нужно констатировать, что экономическое чудо, как это ни странно и как ни выглядит парадоксальным, возможно при плохих институтах. Другое дело, что запуск роста при плохих институтах возможен, а поддерживать его трудно, если институты плохие. Значит, в процессе быстрого роста институты должны улучшаться. Хотя в Китае, как мы знаем, с политической системой дело обстоит отнюдь не благополучно по европейским стандартам. Эта система по-прежнему жесткая, жесткий идеологический пресс, всеохватывающая система планирования, правда, меняющаяся в правильном направлении.

С другой стороны, есть ли прямая связь между демократическими институтами, отсутствием коррупции и быстрым ростом? И этого тоже нет, характерный пример – Чили. Это страна наименьшей коррупции среди стран Южной Америки, страна, в которой демократические институты находятся на уровне Европы. Но эта страна, как я уже упомянул, в последние годы отставала от России по ВВП на душу. Модернизация в Чили, несмотря на колоссальные усилия и многократные попытки, не получается. Значит, институты, конечно же, важны, но они не являются ни необходимой предпосылкой, ни достаточным условием для быстрого роста.

Тогда возникает вопрос, что же является необходимым. Какие черты, характерные для быстро развивающихся стран, мы можем выделить? Я с коллегами занимаюсь этой проблемой уже больше 10 лет, существует довольно много работ на эту тему. В той работе, на которую Александр Александрович ссылается в своих лекциях – это работа Всемирного банка, – выделены некоторые из таких черт. В частности, высокая норма сбережений. Правда это? Да, отчасти. В этих странах действительно была высокая норма сбережений, но только появилась она не сразу, а как раз после запуска быстрого роста, в начале же была довольно низкой. Или, скажем, макроэкономическая стабильность. Она тоже поддерживается быстрым ростом.

А вот что является универсальной чертой быстро развивавшихся экономик, так это, прежде всего, наличие интерактивного планирования. Во всех этих странах была мощная система планирования. Это касается не только Кореи, Тайваня, Японии, но, скажем, и послевоенной Франции, это характерно и для быстро развивавшихся европейских стран, скажем, для Ирландии. Сейчас вырвались вперед Чехия, Словакия, Словения. В Чехии составляют 7-летний план.

В чем здесь дело? Нужно различать централизованное и интерактивное планирование. Централизованное планирование не выиграло ни в одной стране, где оно существовало. Интерактивное планирование – это, прежде всего, способ завоевания доверия между государством, частным сектором и обществом. Кстати говоря, изобретатель индикативного планирования Пьер Массе в 1965 году опубликовал статью в «Эконометрике», где обращал внимание именно на эту черту интерактивного планирования – преодоление недоверия. Он писал: «План вырабатывается путем согласованных усилий представителей экономических и общественных сил: гражданских служащих, менеджмента…, профсоюзов и работников. Это сотрудничество обеспечивает более когерентные прогнозы и решения и создает ощущение единства, способствующее выполнению плана».

Таким образом, есть инструмент для достижения некоторого единства в обществе, который называется индикативным или интерактивным планированием, и который основан на взаимодействии между государством и ассоциациями бизнеса. Не индивидуальными компаниями, а именно ассоциациями.

Для успешных стратегий характерен еще целый ряд общих черт, о которых за неимением времени я подробно говорить не буду. Это, в частности, особая конструкция национальной инновационной системы, основанная в первую очередь на заимствовании и на постепенном увеличении инновационного элемента. Те страны, которые делали ставку на большой скачок, проваливались. Это было не только в Китае, это типичная ошибка развивающихся стран – пытаться перепрыгнуть через стадию, сразу заимствовать самое лучшее. Да, эта стратегия довольно часто бывает ошибочной.

Успешная экономическая политика должна меняться в зависимости от стадии развития страны. Например, на низкой стадии – импортозамещение, на более высокой – поощрение экспорта. В дальнейшем государство должно вовремя уйти из экономики и не стимулировать ни импорт, ни экспорт. По целому ряду разных направлений экономической политики можно указать правильную последовательность смены этой политики.

 Если же говорить о национальных ценностях, то из всего того, что я услышал и прочитал, я прихожу к выводу, что национальные ценности, понимаемые как ценности, которые глубоко коренятся в национальной культуре, в действительности имеют второстепенное значение. Потому что, еще раз повторю, все то, что в качестве особенностей российской культуры упоминает Александр Александрович, все это характерно и для большинства других развивающихся стран.

Справедлив его тезис о том, что религиозная культура не столь важна, что самые разные религиозные культуры могут давать одинаковые экономические результаты, а различные результаты могут иметь место несмотря на подобие культур. С другой стороны, во всех лекциях Александра Александровича делается очень существенный акцент на роли гражданской культуры. Может быть, это самое главное, что я обнаружил в этих лекциях, и это тезис, с которым я абсолютно согласен. Роль гражданской культуры колоссальна. Только надо понимать, на каких элементах этой культуры следует акцентировать внимание в те или иные моменты развития общества, и стремиться к их постепенному улучшению. Если мы будем делать правильные шаги по совершенствованию гражданской культуры, это поможет создать условия для осуществления успешной программы модернизации России. Спасибо большое за внимание.

Владимир Рыжков:

Добрый день. Я согласен с тем, что можно назвать наши дни, как А. Аузан предлагает, эпохой безвременья. Мы видим, что социальная, политическая, экономическая динамики во многом заторможены в России, понятие «застой» довольно точно определяет то, что сегодня есть. Принципиальный вопрос состоит в том, что этот застой, в котором мы оказались – представляющий из себя окончание одного времени без начала другого, – это в большей степени состояние общества, или такой феномен, который активно поддерживается (навязывается) политической элитой? Я, уверен, что второе.

Это подтверждается тем, что в самом обществе – и здесь я согласен с академиком Полтеровичем – сохраняется динамика. И политический класс искусственно сдерживает динамику, стремясь сохранить статус-кво. Этот вывод подкрепляет свежее исследование Института социологии РАН (под редакцией Михаила Горшкова), подготовленное вместе с немецким Фондом Эберта. Это, пожалуй, первое фундаментальное исследование отношения россиян к провозглашенной властями модернизации. Вы можете найти этот доклад на сайте Института, он очень интересен, потому что до этого никто глубоко не «копал», что же думают россияне о модернизации.

В этом докладе обнаруживается поистине удивительная картина, я хочу поделиться своим изумлением. И это имеет прямое отношение к тому, что говорил академик Полтерович, и к тому, что мы сейчас обсуждаем. Обычная наша презумпция в отношении общества состоит в том, что наше общество традиционно, патерналистски настроено и ничего не соображает в сложных вопросах. Опрос, проведенный Институтом социологии РАН, выявил совершенно другое общество, повторюсь – к моему изумлению. Например, у российского общества было спрошено: «Что вы, российские граждане, понимаете под модернизацией? Если бы вы выбирали модель модернизации, то что бы вы делали?». Было предложено «меню» из разных вариантов. И тот вариант, который предложил Д. Медведев, а именно, технологическое перевооружение в пяти отраслях: энергетика, энергоэффективность, ядерная энергетика, информационные технологии, медицинские технологии, плюс Сколково – этот вариант, т.е., узкотехнологическая модернизация, занял только 4-ое место с 24 %. Первое место в приоритетах наших граждан, с огромным отрывом (41 %), (по репрезентативной выборке граждан РФ на март-апрель этого года) занял вариант «безусловное верховенство закона, равенство всех перед законом, верховенство правового государства и неукоснительное соблюдения прав человека, записанных в конституции».

Таким образом, главный запрос российского общества сейчас – это соблюдение прав человека.

На втором месте – неудивительно, но интересно: беспощадная борьба с коррупцией (38 %). Это отношение к элитам, к политическому руководству, госкорпорациям, госмонополиям, и прочим.

На третьем месте по популярности модернизацию предлагается понимать как «политику выравнивания социальных доходов и социальных возможностей». Многие либералы сразу с гневом это отвергнут, назвав это патернализмом, «совком» и вообще стремлением вернуться в коммунизм. Но я думаю, что здесь все не так просто. Разве нормальная ситуация, что у нас за год кризиса число долларовых миллиардеров удвоилось, что за этот год Роман Абрамович построил новую океанскую яхту примерно за 500 миллионов долларов, на которой недавно прибыл на один из всемирных саммитов, и сейчас, по-моему, собирается прибыть на чемпионат мира по футболу в ЮАР? Это нормально? И когда граждане говорят о том, что в стране должно быть более равномерное распределение доходов, – разве это не стремление к законной справедливости, когда они требуют больше вкладывать в социальный капитал, разве они не правы? Я спрашиваю экономистов: разве не лучше будет, если эти сотни миллиардов долларов будут оставаться в стране и работать внутри страны, через механизмы более справедливого перераспределения, нежели утекать в океанские яхты и виллы в Лондоне? По-моему, народ и здесь прав.

И только на 4-ом месте – Сколково и прочие инновационные проекты в трактовке Д. Медведева. Вывод: наше общество понимает модернизацию совершенно как «земщину» (в том смысле, который вкладывает в это понятие А. Аузан). Общество не хочет «опричнины» и не понимает, почему мы должны строить чудо-город для 30 тыс. человек (Сколково), и почему при этом не хотим создавать нормальные институты и правила в масштабах всей страны. Оно не понимает, почему мы должны закупать за границей дорогостоящие немецкие поезда «Сапсаны», а не научиться производить собственные, тем более, что мы умеем их производить, еще не разучились.

Еще один интересный факт: на прошлой неделе Центр стратегических разработок (ЦСР), бывший «центр Грефа», подвел итоги реализации «Стратегии 2010», которая была разработана при участии многих из присутствующих здесь ровно 10 лет назад. Вы не поверите, но они пришли к тому же выводу, что и наш якобы безграмотный народ. Г. Греф, А. Кудрин, М. Дмитриев и прочие констатировали, что «программа Грефа» выполнена в лучшем случае на 35-40%, а в эти 10 лет удалось, в основном, то, о чем говорил академик Полтерович, а именно: рост ВВП, рост подушевого дохода и другие макроэкономические показатели, но полностью провалены – цитирую Грефа – полностью провалены все институциональные реформы: судебная реформа, реформа федерализма, реформа местного самоуправления, диверсификация экономики, защита собственности, верховенство закона. Как видите, есть полное совпадение между запросом общества и констатациями Центра стратегических разработок. Третий источник – ИНСОР (Институт современного развития), который в феврале 2010 года выпустил доклад, где говорится о том, что никакая узкотехнологическая, точечная модернизация невозможна в этой неблагоприятной среде, и на первом плане стоит задача модернизации самого государства, как ключевой проблемы нашей страны. Наконец, последний источник оценок и предложений – Европейская комиссия, которая в начале этого года вышла с предложениями к России о том, чтобы учредить совместное «Партнерство для модернизации». Европейский Союз готов вкладывать деньги, консультировать и помогать, но что он ставит на первое место? Он говорит о том, что у России не получится никакой модернизации, если мы не займемся институциональными и социальными реформами, укреплениями правового режима, прав собственности и прав граждан.

Итак, с одной стороны мы видим Кремль, который понимает модернизацию исключительно технологически и точечно, как опричнину, с другой стороны, общество, эксперты, ИНСОР, ЕС, которые все говорят одно и то же: институты, права человека, правовой режим, главенство закона. Т.е., возвращаясь к вопросу о том, что «верхи не хотят, низы не могут» – низы понимают и хотят, Европейский Союз понимает и хочет, в экспертном сообществе есть практически консенсус, и только высшее руководство страны начисто отметает институциональные реформы, не желает политических реформ, и говорит: «Мы ограничимся технонологической модернизацией». Я хочу сосредоточить ваше внимание на этом колоссальном разрыве между нежеланием руководства страны что-либо реформировать и огромным запросом, который созрел в обществе, в элитах и в экспертном сообществе. Вот основной тезис, который я хочу высказать.

Второй вопрос: имеет ли значение культура? И здесь я, как ни странно, – потому что я историк, а не экономист, обычно историки превозносят значение культуры, а экономисты склонны ее игнорировать, – согласен с академиком Полтеровичем и хочу сказать, что, пожалуй, не надо преувеличивать фактор культуры. Россия – не Иран, она уже давно не является традиционным сельским и фундаменталистским обществом. И если вы посмотрите опросы общественного мнения, даже тот опрос, что сейчас сделал Горшков в Институте социологии РАН, то 25-30 % населения по своим взглядам вполне соответствует европейским стандартам и матрицам. В больших городах – это больше половины. Т.е., мы имеем, по меньшей мере, 25-30 млн. взрослых людей, которые давно ушли из традиционного общества. И после этого нам рассказывают, что мы – традиционная, суконная, богоносная, богоизбранная и прочая Русь. Какая Русь?! В этом городе, в котором мы сидим, – где тут Русь? Ею и не пахнет. Еще один миф – это то, что у нас нет субъектов модернизации. Они есть. Миллионы активных, самостоятельных, перспективных людей, в том числе в элитах – я уже неоднократно приводил исследование Михаила Афанасьева годичной давности («Российские элиты развития») – из 10 отрядов российской элиты только два держатся за путинское правление: федеральные чиновники и федеральные силовики (ФСБ, прокуратура, МВД). Все остальные отряды и элиты требуют перемен и, прежде всего, институциональных. Поэтому существует запрос на комплексную модернизацию в обществе и консенсус в экспертном сообществе. Есть необходимость в этих реформах, чтобы страна не продолжала дальше деградировать.

Что же сдерживает это? Только одно: высшее руководство страны. Вот та пробка, которая не дает стране развиваться. Парадокс в том, что именно правительство рассказывает нам о необходимости модернизации страны, а де-факто оно же ее и сдерживает. И поэтому мой ответ на вопрос А.А. Аузана «Кто же сдерживает модернизацию?» такой: те, кто к ней призывают. «Кто не дает модернизировать страну?» – те, кто выступил с этим лозунгом. Ничего не начинается, потому что эти люди, на самом деле, стремятся сохранить нынешнее статус-кво.

Конечно, мы должны осознавать и учитывать культурные проблемы, например, такие, как очень низкая степень горизонтального доверия. Также очень низок уровень гражданского участия: у нас только 10% населения страны хотя бы в чем-то участвует, в каких-то акциях, организациях и т.д., остальные 90% никогда ни в чем не участвовали и не собираются. Но, с другой стороны, есть потенциал для очень быстрой самоорганизации. Мы это видим и по автомобилистам, и по Калининграду, по Братску, по Иркутску, и по многим другим крупным городам, где минимальная организационная структура способна создавать общественную консолидацию и общественное движение. Поэтому я тоже не знаю, каков выход из этой ситуации, когда страна созрела, но еще не может, а верхи не хотят и создают все, чтобы противостоять этому движению. Мне кажется важным подчеркнуть то, что потенциал развития в России огромен, и при некоторой самоорганизации и консолидации общественных сил движение вперед может состояться.

Владислав Иноземцев:

Большое спасибо организаторам за приглашение меня к обсуждению этой темы. Я хотел бы начать с книги А.А. Аузана и присоединиться к мнению академика Полтеровича в том, что с выводами ее можно согласиться больше, чем с аргументами. Более того, я бы даже заострил ее формулировку, сказав, не «с аргументами», а «с суждениями», потому что аргументов там довольно мало, а рассуждений много, и они довольно-таки путаные. Что же касается выводов, то они, действительно, очевидны, но их очевидность несколько граничит с банальностью. Мы читаем о том, что живем без ценностей, в переходную эпоху, при избытке денег и что со сращением власти и собственности модернизация невозможна, что креативный труд не может модернизовываться, и прочие тезисы, с которыми невозможно спорить, потому что они очевидны. И основной тезис, который неоднократно выдвигается, это то, что мы прошли некоторую модернизационную развилку, раз за разом теряем возможности для модернизации, и это очень тяжело и опасно для будущего России. С этим тоже можно согласиться, хотя есть определенная оговорка. Я хотел бы сказать относительно российской модернизации и того, что ей мешает. Это вопрос о том, что такая модернизация предполагает собой определенную мобилизацию. Для того чтобы мобилизоваться, нужно не быть довольным существующим положением вещей, с одной стороны, и, с другой, должен быть субъект мобилизации, т.е., к ней кто-то должен призвать. В этой ситуации самым опасным и безнадежным является то сращивание власти и собственности, которое существует сегодня в стране. Дело в том, что ни в одной стране, которая успешно модернизировалась, власть не была самым успешным бизнесом, а в России она таковой является. Когда мы говорим о коррупции, и А.А. Аузан об этом говорил, то она сама по себе не является препятствием для модернизации. Модернизация проводилась в странах с высоким уровнем коррупции и не слишком качественными институтами. Но она всегда проводилась успешно там, где политические лидеры выступали с точки зрения политиков, в хорошем смысле слова, государственников, и людей, которые были готовы определять путь своей страны в мире, даже понимая, что этот путь может пересечься с их собственными интересами. В.М. Полтерович говорил о том, что в Южной Корее во времена авторитаризма была распространена коррупция, но верно и то, что 4 из 5 президентов страны этого периода были впоследствии осуждены свободной судебной системой и приговорены к различным судебным наказаниям. Т.е. модернизация ведется теми, кто готов рискнуть своим положением в обществе ради того, чтобы прежняя система была разрушена. Она не всегда разрушается гуманными и законными методами, но идея о том, что это должно произойти, – основа движения вперед. Если элита категорически не хочет ничего менять, то движения не произойдет. Один из самых великих модернизаторов XX в., Ли Куань Ю, отмечал в своей книге и в выступлениях, что догоняющая модернизация имеет свою проблему: она очень связана с личностью модернизатора. Есть личность модернизатора – есть и модернизация. Сегодня мы видим, что такой личности в России нет, и нет даже предпосылок для ее возникновения, т.к. нет каких-то групп или структур, из которых она могла бы появиться. Именно поэтому, на мой взгляд, мы сегодня живем в таком безвременье, в котором мы живем. Насколько этот период может затянуться – это вопрос сложный, на него у меня нет ответа. Он зависит и от настроения населения, и от сопротивляемости элиты, и, конечно, от масштаба смычки между населением и элитой. Т.е., если речь идет о том, что только силовые органы поддерживают путинский режим, это, может быть, и правильно, хотя и не совсем, то нужно представлять себе масштаб этих структур, масштаб распространения госслужащих, которым выгоден такой режим, их связь с широкими массами населения и распространенность этих представлений среди населения. Это не такой уж маленький якорь, который держит корабль на привязи, он довольно большой. Но, возвращаясь к теме модернизации, я хотел бы сказать о том, что может ее подвинуть даже в нынешних условиях и какой она может быть. Здесь говорилось об успешно догоняющих странах: в Азии, в Восточной Европе, не говорилось, правда, о Бразилии, которую я тоже отношу к успешно догоняющим. Мне хотелось бы разделить эти страны на два типа: первый тип – это модернизации, основанные на четком понимании цели, на целеполагании, и второй – модернизации, основанные на жесткой приверженности нормам, нормоцентрированые модернизации. В первом случае я имею в виду азиатские государства, где политическая элита четко устанавливала образ видения будущего, причем тот образ был сформулирован не в паритетах гражданских прав и всеобщей демократии, а, в первую очередь, в технологических категориях: «Мы хотим быть нормальной индустриальной страной, хотим вытереть ноги о старое прошлое – либо колониальное, либо просто убогое, как в Южной Корее, – занять достойное место на мировом рынке и выйти на тот рынок с такими-то и такими-то товарами». Этот тип модернизации был реализован в Малайзии, в Южной Корее, в Сингапуре, сейчас он реализуется в Китае и, в значительной мере, в Бразилии. Для этого должна существовать ответственная политическая элита, проводится политика определенного – но не тотальная, как при Сталине, – подчинения интересов бизнеса государству и обозначенным целям. Должна быть высокая поддержка населением этих целей, и должен быть очень высококомпетентный аппарат – бюрократический, экспертный, управленческий, который должен вести страну вперед. Действительно, в Китае сегодня есть коррупция, есть планирование, таможенная закрытость, даже больше, чем в России, есть подавление прав в Интернете, закрытие каких-то доменов, но при всем этом прогресс очевиден, и китайское общество становится более свободным и более восприимчивым к свободе. Но для этого, хочу еще раз подчеркнуть, нужна программа. К сожалению, все дискуссии о модернизации, в которых я принимаю участие, удручают меня одним и тем же: говорится об идеалах, ценностях, методах, противодействиях, но очень мало говорится о программе. Вопрос о том, в каких отраслях Россия могла бы сделать свой рывок, какие экономические реформы, кто идет на экономические реформы, а кто ее противники, как выстраивается эта стратегия, не получают ответа. Нашему дискуссионному сообществу они кажутся не очень существенным. На мой же взгляд, они первоочередные. Можно идти и по второму пути, по пути нормоориентированной модернизации, к чему А.А. Аузан призывает, и я тоже согласен с тем, что нормы важнее ценностей, но в лекции промелькнуло несколько моментов, которые меня очень удивили. Например, там говорилось о том, что нормы и неформальное право бандитского крышевания в 90-е гг. уступили место практике милицейского крышевания, потому что первые были практиками, а вторые – именно нормами. Но мне не кажется, что они являются такими уж нормами – во-первых, потому что они не кодифицированы; ни в Конституции, ни в Уставе внутренней службы Вооруженных Сил не сказано, что милиция должна крышевать бизнес или кошмарить несогласных на Триумфальной площади. Как раз норм у нас в России нет, или с ними очень плохо. Если мы возьмем любую из норм, например, Налоговый кодекс, мы увидим, что в РФ с момента его принятия в 1993 г., изменения вносятся в среднем каждые две недели. Это норма? Поэтому проблема нормы у нас стоит очень жестко, она отнюдь не разрешена, и норм у нас очень мало. Но в случае, если мы идем по пути норм, то в России существует та же проблема, что и в большинстве развивающихся стран: эти нормы не могут быть порождены изнутри. Эта фундаментальная проблема, которая была и в Корее, и в Японии после Второй мировой войны, и даже в Сингапуре. Так или иначе, все эти страны инкорпорировали в систему норм те процедуры, которые были привнесены либо оккупационными странами, как это было с нормами Германии в Японии, либо были списаны с британского законодательства, как в Сингапуре, либо напрямую использовались, как было в Гонконге. И это самая большая для России проблема: мы хотим изобретать нормы, а не следовать тем, которые существуют в успешно развитых странах. Поэтому, если говорить о нормах, то необходимо учесть два момента: принятие кодифицированных в более развитых странах норм, я говорю о правовой системе Европейского Союза, и вывод фундаментальных судебных инстанций за пределы России. Иначе говоря, пока у нас существует Верховный суд, наш Высший арбитражный суд и наш Конституционный суд, никакого прогресса в этой системе мы иметь не будем. Только тогда, когда антимонопольные споры будут разрешаться быстро и по европейскому праву, а решения судов будут исполняться в полном объеме, только тогда мы сможем достичь прогресса. Мы – страна, которая постоянно показывает, что она не в состоянии следовать нормам, которая сама выработала. И поэтому здесь мы видим тупик, который состоит в противоречии с интересами элиты. И, в завершение, я хотел бы упомянуть о тезисе, который был несколько раз повторен в докладах А.А. Аузана, даже о двух тезисах – оба вызывают у меня некое недоверие. В этой книге были показаны три пути развития России, из которых можно выбирать: путь энергетической сверхдержавы, путь военно-политического центра мира, основанный на территории и ресурсах, и, наконец, путь тоталитарного прорыва. Я не согласен ни с одним из этих путей, а, кроме того, там же было сказано, что Россия – это страна, не приспособленная для массового производства, для индустриального развития и т.д. Этот тезис показался мне совершенно висящим в воздухе: последние 40 лет СССР мы доказывали, что эта страна вполне приспособлена для массового производства. Мы производили больше тракторов, чем любая другая страна в мире, и были и другие достижения в сфере массового производства. Да, мы не производили компьютеры или мобильные телефоны, но холодильники и телевизоры сомнительного качества мы паяли в больших количествах. Поэтому с идеей о том, что массовость у нас не норма и не ценность, я бы не согласился. Что касается креативности – то этот момент мне показался сильно переоцененным. Когда говорят, что в школу люди приходят вундеркиндами, а выходят тупицами, то не следует верить первому тезису, если очевиден второй: таких радикальных перемен не совершала ни одна система, даже сталинские лагеря. Поэтому мне кажется, что нам нужно разрабатывать четкую программу. Эта программа должна быть с установкой на индустриализацию, принятие норм, не придуманных где-либо: в Кремле, в ИНСОРе, в Институте экономики РАН, а все-таки уже использованных и доказавших свои преимущества в тех странах, которые прошли по этому пути. И я думаю, завершая речь, что модернизация в России возможна при радикальном изменении в сознании политического класса и при активном импорте не только норм и правил, но и их носителей. Т.е. сближение с Европой, происходившее с XVIII по начало XX в., было основано не только на почитании норм, что не было правдой, потому что в России был совершено другой уклад, но на огромной фильтрации представителей западного мира в России. Сегодня мы оторваны не только идеологически, ментально и культурно, но и территориально. У нас слишком малая доля представителей других культур в постоянном населении, и я думаю, что пока она существенно не увеличится, перемен мы, к сожалению, не увидим.

Борис Долгин. Мы увидели, что у нас, кажется, две основные проблемы – и это почти консенсус. Первая: «смирись, гордый человек». А вторая – это политический класс, который готов на любые изменения, кроме тех, которые имеет хоть какой-то шанс привести к отмене его статуса как правящего. С Южной Кореей, я бы сказал, немного другая история: есть интересный институциональный анекдот, который привел в своей лекции Андрей Ланьков. Пересказывать его, к сожалению, нет времени, но идея в том, что там, в отличие от африканской коррупции, крали не 100 процентов, а всего лишь 10. А вот президенты, сидящие в тюрьме, – это все-таки уже последствие перехода к демократическим формам. И здесь мы возвращаемся к вопросу о политическом классе. У нас, судя по всему, может быть реальная модернизация только тогда, когда политический класс будет склонен к такой безумной аскезе, чтобы быть готовым в случае успеха программы сесть в тюрьму. И здесь, действительно, есть большая проблема.

Александр Аузан

Мне нравится, что все точки зрения очень мало совпадают друг с другом и отражают некую мозаику. Я бы хотел отреагировать на те вопросы, которые поставил Владислав Иноземцев, с одним коротким предисловием: по методологии. Понимаете, уважаемые коллеги, в чем неизбежная драма публичных лекций, от которых, как от жанра, я все равно не намерен отказываться? Если бы я говорил только с коллегами, я бы, конечно, Владислав Леонидович, не излагал бы те вещи, которые с вашей точки зрения являются банальными. Я бы сразу переходил к предмету, о котором идет спор. Но они не являются банальными с точки зрения того или другого сектора аудитории. Можно ли увлекаться массовыми производствами? Да, конечно – с тем же успехом, как и в советское время. Если мы не защитим протекционистскими, запретительными пошлинами на долгие десятилетия эти отрасли, то они будут проигрывать и проигрывать. Причем не американцам, немцам и японцам, а узбекам, потому что там соблюдают стандарты, а у нас – нет. Поэтому я говорю о тех отраслях, в которых можно двигаться сейчас. Гидротурбины можно производить – это практически штучное производство. Авиация – пожалуйста, это мелкосерийное производство, только у нас подорваны ресурсы, у нас нет квалифицированной рабочей силы для этого.

Я хочу объяснить коллегам, чего я ищу – как можно работать с неформальными институтами. По формальным институтам написаны тонны литературы, присуждены десятки Нобелевских премий, а про неформальные мы знаем катастрофически мало. В итоге, что у нас получается: сейчас идея в том, что раз не получилось перетащить сюда американские законы, они не прижились, может быть, попробуем южнокорейские? Я не могу сказать: да или нет, потому что для этого должен быть какой-то критерий. А критерий такой: совместимы ли они с этой неформальной средой? И я пытаюсь сказать, что эта неформальная среда устроена так-то. Вот здесь структура бондингового социального капитала, а нужен бриджинговый. Вот здесь культурный капитал, который выражается вот такими критериями и состояниями, посмотрите критерий Хофстеде. Это измеримые вещи… Давайте посмотрим, как это устроено, это поддается анализу. Все эти годы я ищу, как можно построить теорию неформальных институтов, для того чтобы отвечать на вопрос: приживется или не приживется тот или иной формальный институт.

Теперь по вопросам, которые возникли в обсуждении. Я согласен, что в каком-то смысле – «смирись, гордый человек», если говорить об автопроме, базовых производствах… Но в других сферах и нишах – прорывы возможны. Причем мы их имеем: «Лаборатория Касперского» – это что, не прорыв? Другое дело, что при качественной институциональной среде из Каперского получается «Google», большой бизнес, а при некачественной получился прорывный малый бизнес с международной конкурентоспособностью. Поэтому надо отойти от гордыни слепящей, и посмотреть, есть ли где-то уникальные конкурентоспособные преимущества, и если есть – действовать.

Теперь по поводу парадокса с властью. Не может, не хочет… Во-первых, я бы все-таки не очень увлекался приятными социологическими данными по поводу того, что субэлиты, которые исследовал Афанасьев, за модернизационный вариант. Про субэлиты мне вообще непонятно: если они пусть и суб-, но элиты, то почему же они не пробивают этот вариант? Признак элит – именно в том, чтобы они пытаются вести других в этом направлении. А они в анкете анонимно говорят, что «мы за все хорошее» А в жизни? Насчет широких массовых групп социологии: хотят-то они хотят, а что они готовы в модернизацию вложить? Потому что спрос на перемены и на институты предполагает, что это не просто желание что-то получить, но и готовность чем-то платить: действиями, изменением позиций, рисками, налогами. Но как только мы ставим этот второй вопрос, у нас появляется такой коэффициент, который показывает, что они скорее мечтают, чем хотят.

Теперь про власть. Мне кажется, что это тупик, который хорошо сформулировал Борис Долгин по поводу демотивации элит. Если южнокорейских президентов сажают за коррупцию, то много ли найдется немодернизированных режимов, желающих быстро идти путем модернизации? Я не уверен. Давайте посмотрим, что там реально происходит с интересами? Похоже, что модернизация дает довольно сильные отрицательные эффекты в двух случаях: когда власть без опоры на какие-то социальные группы действует мобилизационным способом, или когда модернизацию пытаются осуществить революционным способом, вопреки власти. Если говорить экономически, революция дает тоже довольно длительные системные отрицательные эффекты. Поэтому задача состоит в том, чтобы привести в действие двустороннюю итеративную связь. Я убежден, что долгосрочные интересы многих групп в России завязаны на модернизационый сценарий. Другое дело, что довлеют краткосрочные интересы, это касается и политической верхушки тоже, и понятно почему: при отсутствии сколько-нибудь устойчивых институтов, естественно, самой правильной является игра тактическая и конъюнктурная. Выход состоит в наращивании институциональной устойчивости. Насчет судебной вертикали, уходящей вовне, – абсолютно согласен в этом с Владиславом Иноземцевым. Хорошо бы вынести туда и конкурентные, и антимонопольные дела. Любые интеграционные процессы, даже если они направлены не в Европу, а в Казахстан и в Беларусь, хороши, потому что блистательный Геннадий Онищенко не сможет с 1 июля 2010 г. запретить грузинское вино или Боржоми, потому что ему придется партнеров по союзу об этом проинформировать, запретить только на две недели, а потом платить компенсацию, если его поводы не подтвердятся. Возникает среда для того, чтобы образовывались хотя бы среднесрочные интересы. И по мере их возникновения что-то может сдвигаться в пользу модернизации. Кстати, я вполне согласен с В.М. Полтеровичем в том, что модернизационный процесс-то идет непрерывно, – только не в тех сферах, где ожидается повышение конкурентоспособности. Я считаю, что главным результатом последнего 20-летия является то, что в России победило общество потребления. Это колоссальный сдвиг, но только общество потребления не является последним словом или вообще сколько-нибудь передовым словом конкурентоспособных стан. Мы воспроизвели кусочек, и это не имитация, но это не дает сильных экономических, социальных, исторических последствий. Приобретение свободы потребительского выбора – и не столько колбасы, сколько информации, услуг, и институтов тоже, – это предварительные итоги, которые еще не создают нового позиционирования страны. Но это создает некие точки опоры, поэтому я и говорю: давайте вырабатывать «потребительское» отношение к государству через налоговую систему. Мы будем опираться на реальный модернизационный сдвиг, и тогда государство будет восприниматься как услугодатель, произойдет десакрализация – очень серьезное изменение модернизационного характера, даже по Максу Веберу, потому что это переход к рациональным, секулярным ценностям.

Борис Долгин. Таким образом, не только о власти, но и обо всех группах можно сказать, что они ратуют за модернизацию только до тех пор, пока это не угрожает их интересам. Задача, таким образом: простроить эти интересы так, чтобы баланс их был модернизационным. Спасибо всем.

Где бы взять национальную интеллигенцию?

От редакции. У национализма в России достаточно негативный имидж, следствием чего является в целом подозрительное отношение общества к тем, кто позиционирует себя в качестве националиста. Это наследие советского времени, когда национализм отождествлялся с чем-то темным и неприятным, с чем-то, что препятствовало «построению коммунизма». Впрочем, с крушением СССР ситуация в этой сфере не особо изменилась. Однако это не испугало издателей и редакторов нового журнала «Вопросы национализма».

Первый номер журнала дал надежду, что если будет продолжена наметившаяся тенденция, то проблема превращения национализма в респектабельное понятие окажется хоть в чем-то решена. И журнал продолжает эту проблему решать. Главный редактор Русского журнала и президент Фонда эффективной политики Глеб Павловский дал обстоятельное интервью Константину Крылову, главному редактору “Вопросов национализма” для второго номера издания на тему “совместимости национализма и демократии”.

* * *

Константин Крылов: Глеб, журнал «Вопросы национализма» проводит экспертный опрос на тему «Совместимы ли русский национализм и демократия?» Что ты думаешь по этому поводу?

Глеб Павловский: Есть некая бессмысленность в формулировке вопроса, потому что, вообще говоря, европейская демократия возникает одновременно с национализмом и в его рамках. Национализм и демократия принадлежат к одной эпохе и возможно вместе с этой эпохой и сойдут, но пока, если мы говорим — демократия, имеется в виду национальная демократия. Беда с соседством этих двух слов в русском дискурсе. Потому что национализм у нас задаётся через тот или иной произвольный эталон. Кто-то берёт национализм в имперском варианте стиля «рюс», с глупыми попытками «русифицировать» Финляндию и Польшу, кто-то ещё более локальные явлений — скажем, «русскую партию», публицистику журналов «Молодая гвардия» и «Наш современник» 1970-х годов и т.д. А демократию поворачивают и вовсе не пойми как.

К.К.: Вообще говоря, само слово «демократия» несколько раз перевернулось буквально у нас на глазах. Ещё в 1990-е говорили, что «демократия — это когда есть свободные выборы», дальше вдруг пошли разговоры о том, что «демократия — это права меньшинств», потом на Украине снова возникла тема, что «демократия — это всё-таки выборы», и т.д. Понятием «демократия» постоянно вертят — конечно, в определённых границах, но тем не менее. Насколько я понимаю, многие там «сверху» на это дело одно время сильно обижались. «Ну, вот как же так? Вы меняете определение. Мы вам там сделали, а вы говорите, что у нас опять этого нет? Обидно!». Лучше тогда брать демократию именно в классическом смысле, в котором она существовала, допустим, с XIX по конец XX века. Мы всё-таки здесь, в России, не в XXI веке живём, по крайней мере, у меня есть большие сомнения на этот счёт. Но тут возникает вопрос о совместимости демократического и русского.

Г.П.: Хорошо, но ты взгляни на ту классику, что уже есть. Есть же такая вещь, как русская республиканская традиция. С XIX века, с декабристов она у нас именно русская, не импорт. Русское республиканство — опыт примерно двухсот лет: он засвидетельствован классикой и жертвами, он значим для идентичности. Мне он сообщает, как именно быть русским. Русская демократия обоснована внутри, в его составе. Собственное прошлое и опыт затрудняют воспринять итоги параллельной западной истории демократии.

Правда, можно послать наше политическое прошлое «на…», как неудавшееся. После этого ты обязан ампутировать все лишнее, на манер сионистов. Обдуманно искусственная операция. Представимая в эпоху национал-освободительного мейнстрима, и сионисты твердо ссылались на «право мейнстрима»: как так, у всех возникают национальные очаги, а у евреев нет! Евреи тоже имеют право на национальное государство. Прошлое временно выводится из политики, и говорят: вот будет у нас государство, и там внутри него найдем место и для «великой истории». Но у нас аналогия состояла бы в чём? Зачем нам отказаться от всей нашей политической истории, от опыта русской республиканской мысли, от декабристов с Герценым до Осипова и Марченко – зачем? Чтобы начать подводить некую придуманную «универсальную демократию» под некий русский вариант сионизма?

Тут надо сконструировать одновременно и русский национализм, и русскую демократию. Колоссальный проект, рискованный нырок. В совсем другую эпоху, с расслабленным, дваждыувечным народом? Не могу вообразить успех.

К.К.: Ну, мы, в общем, сами не знаем, какая у нас эпоха. История — штука странная.

Г.П.: Ну, у нас и все факты такие странные. Давай всё же держаться фактов.

Есть какой-никакой, национальный очаг русских под названием Российская Федерация. Он увязан с этой странной конституционно-демократической идентичностью, которую надо отдельно разбирать — что она значит. В основном она значит: удостоверение страны-члена ООН, постоянного члена Совбеза ООН. И только в этих пределах она, собственно говоря, и актуальна.

Внутри государства русские по-прежнему определяются советским термином «население государства». Не будем делать вид, что это не так. Внутри вот этого, несоветского государства, русское — это постсоветское. Его еще иногда возвышают, выспренне именуя «имперским», но уж точно оно не этническое. Нация ли это? Определяемая через ряд практик, давно не применимых на деле. Например, заботу о «благе народов-братьев» – причем братьев этих никто давно не изучал, и что у них делается, не знаем. А еще занятие делами всего международного сообщества и т.д. (правда, от этого остались только надутые щёки)… В общем, мы нация воспоминаний о другими кем-то прожитых жизнях. И другого, собирающего определения русских нет.

Поэтому ответ прост: да, соединение русского национализма с демократией возможно, но при упразднении нынешнего определения – российского, которое задано Конституцией и действующей политической практикой.

К.К.: И в этом я тоже с тобой, Глеб, полностью согласен…

Г.П.: Но тогда спроси себя — а зачем? Ведь XX век учит, что русские могут практически всё, а цена? По ходу легко потеряем один из этих элементов — демократию или русских. Или оба.

К.К.: Если я правильно понял: да можно, но это требует настолько серьёзного пересмотра всего того, на чём стоит Российская Федерация нынешняя, что практически это означает появление другого государства, а это слишком дорого стоит.

Г.П.: И другого народа, а это еще дороже.

К.К.: Пусть даже и так. Я бы сказал, это требует появления нации, поскольку сейчас русские нацией не являются. Т.е., условно говоря, есть притёртые друг к другу части механизма, где ни одна из них не удовлетворена другой. Российское государство очень плохо относится к русским, даже хуже теперь, чем как к расходному материалу, скорее как к чему-то мешающему. Русские, в общем, государство тихо ненавидят, но сделать ничего не могут. Это устойчивая конструкция, она может существовать, пока русские не кончатся, либо, пока не кончится государство.

Г.П.: Я не помню, когда бы русские любили своё государство.

К.К.: Я думаю, что ни один народ, не ставший нацией, не только не может любить, но и не может хорошо относиться к государству. Например, те же немцы, пока не стали нацией, а были маленькими кучками людей в курфюршествах, и их считали народом бестолковым и бессмысленным, — так вот, эти немцы к государству относились очень нигилистически. Если почитать их писателей того времени, что они писали, то выяснится, что немецкая сатира очень напоминает русскую. А появление именно национального государства и нации, как его основы, очень сильно всё меняет.

Г.П.: Сравнение с немцами, это как раз к теме «не стало бы бабе хуже». Тема слишком банальна, ведь стать хуже может при любом, абсолютно любом сценарии. И трудно представить русскую стратегию, которая избавлена от этого риска. Этот страх питает и национальную превентивную усталость.

К.К.: Могу себе представить такой сценарий. Для меня совершенно очевидно, что принято решение по замене населения. Т.е. у русских есть выбор: сдохнуть гарантированно или ещё помучиться.

Г.П.: Ну ведь и реальный твой русский национализм не подарок. У него плохи дела именно с русскими. Едва русским начинают говорить о какой-то уточненной породе «русских», они ищут того, кто станет определять твою «русскость». Ещё до всех благ, до всякой национальной демократии, все знают наверняка: стране явится Вася, и будет решать, русский ты или нет? Возникает призрак власти кого-то, это гонит волну недоверия и подозрений. Что ж выходит, русский не то, что я о себе знаю, а кто-то другой? Да кто это вправе решать?

Я-то думал, что я таков, а оказывается моя идентичность не такова. Это серьёзная травма. А кому доверить работать с этой травмой – государству? Большинству? Ну уж нет!

К.К.: Есть набор мифов, которые частично — русофобские, частично — антинационалистические. Придуманы они именно для того, на мой взгляд, чтобы держать так называемый интеллектуальный класс, а равно и начальство, в некоторой сплотке. Это именно миф, например вот эта картинка — Вася со штангенциркулем, который якобы будет определять «русскость».

Г.П.: Ну, картинка воплощалась в нашей истории в разное время. Возникала и в мягком варианте, при попытках «русификации» окраинных земель Империи, и после войны… Иногда Вась назначала власть, но часто «Васи» заявлялись инициативно, именно чтобы стать властью. О национальности тех, кто составлял послевоенные списки «космополитов», умолчим политкорректности ради.

К.К.: Любопытно, что «васи» появлялись как раз из той самой среды, которая этими страхами-то и одержима, поскольку очень хочет и любит, хотя бы мысленно, мерить черепа, определять идентичность, кого допускать или не допускать именно по этому критерию. Если посмотреть, где у нас сидят главные расисты, то мы их обнаружим именно среди либеральной интеллигенции. Другое дело, что у них расизм наоборот: без «букетика» кровей или без соответствующего происхождения тебя не принимают — ведь это есть, чего уж там?

Г.П.: Для расиста анализ крови необязателен. Наша интеллигенция, будучи фальшиво либеральна, несомненно, расистски предрасположена. Она вечно озабочена вопросом – кто ей в стране мешает? Кто в народе лишний, кого надо подвинуть, чтобы ей было «щастье»? А ведь для успеха классического европейского прецедента, соединившего демократию и национализм, необходим некто третий — медиатор, невидимый, но крайне значимый – та самая национальная интеллигенция, которая творит ёмкий образ нации, «инклюзивный», собирающий население в национальное большинство.

К.К.: Ну да, ну да — «будители» и всё такое. Вот чехи, например, и, в частности, Масарик. Россия всё-таки уникальна тем, что ни в одной другой стране мира не существует такой яростно антинациональной интеллигенции, которая бы ненавидела коренное население, только в России такое есть.

Г.П.: Это факт. Quasi-нация офисов расистски презирает «население» глубинки. Но где бы взять национальную интеллигенцию?

К.К.: Сейчас, так называемая, национальная интеллигенция, к которой я себя могу, пожалуй, причислить — это крохотный кусочек, вся остальная часть нашей интеллигенции настроена понятно как. Я с этим постоянно сталкиваюсь и хорошо это знаю. Да, действительно, это уникальная ситуация.

По сути дела, наша интеллигенция рассматривает страну как колонию, население — как туземцев, себя — как обслугу неких колонизаторов. Которая время от времени с колонизаторами спорит, у них есть свои разборки, но это разборки между своими. Однако в той же Индии тоже было нечто похожее, но там национальная интеллигенция всё-таки возникла. Нужен третий элемент — национальная интеллигенция, неодержимая вот этими мифами про «Васю» с черепомеркой.

Г.П.: Здесь две стороны дела – выработка интеллигенцией национального проекта – и сохранения ею качества интеллигенции. Чтобы интеллигенция могла произвести национальный миф, она не должна быть сама им по-дурацкому одержима, иначе она им не заразит. Т.е. интеллигенция должна быть, в строгом смысле слова, ироничной по отношению к самой себе и к собственной нации. Ирония — то, что позволяет избегать манипуляций. От нее, собственно, открытость, терпимость, широта русского романа. Национальной русская интеллигенция оставалась примерно до 80-х годов XIX века. И сбилась-то – на догматическом народничестве, вытеснившем национальный проект. Далее окончательно все сбилось, из-за вторжения инонациональных когорт империи. Те, решая свои нормальные национальные задачи, поменяли и проект, и кадры. Брали они напором, массой — это же была первая массовая ротация кадров русской интеллигенции. Лексикон «исстрадавшегося народа» оказался выгоден для всех, кроме русских. Трескучая народническая моралистика обслужила интересы чужих народов, что и теперь с ней бывает.

К.К.: Ты хочешь сказать, что вот шёл какой-то процесс, в котором участвовала русская интеллигенция, а дальше вломилась интеллигенция из меньшинств, которая была, с одной стороны, именно интеллигенцией — могла давать продукт, с другой стороны, была хорошо организована, лучше, чем русские, при этом шумна, криклива и владела техниками, которыми русская интеллигенция не владела, и довольно быстро всех «забила ногами»?

Г.П.: Ну, положим русские интеллигенты тоже не суслики. Начальника питерского УБОПа полковника Судейкина забили полпудовыми ломами. Дело в интересах, тех самых. Новообразованщина окраин была прямо связана с этническими общинами, с их важными интересами. Входя в состав интеллигенции (а это было привилегированное имперское сословие), они не теряли связи со своими. Естественно, что национальная русская повестка вытеснялась – ведь «русских интересов» для русских как бы и не должно быть! Так займемся польскими, займемся еврейскими, займемся грузинскими.

К.К.: Помню, как раз в тот период, когда проходил этот процесс, Розанов писал: «Я очень боюсь жидов. Они всех мучают и скоро меня затопчут». Вот это ощущение, что затопчут, было конечно колоссальным и, кстати, затаптывали. Причём какими-то ничтожными, с нашей точки зрения, средствами, но затаптывали, потому что это было ново, а русские этого не умели. Например, проводить скоординированную информационную компанию не умели абсолютно, а эти умели, причём легко. Более того, даже небольшие ресурсы, которые они получали от своих — хотя бы одобрение — работали очень сильно. Я сейчас смотрю на это дело и понимаю что тут не столько тайный кагал, сколько то, что ты говоришь: владение техниками, связь, количество.

Г.П.: Эта схема медиагегемонии разработана тоже чистыми русаками – Чернышевским и Катковым. Но отточена в боевое искусство позже, к началу века. Захват «передового» дискурса, мейнстримного словаря гегемонии, которому не возразишь, поскольку тебе отвечают твоими же принципами, но сведенными к чётким штампам. «Вы, наследник Герцена и Гоголя — и вы против национального самоопределения?». Всё – руки вверх.

К.К.: Да, именно так и делали. Ну, так мы до сих пор в этой ловушке и сидим.

Г.П.: Я думаю, была и вторая, позднесоветская попытка — незаконченный второй шаг — создания нации повторно. И повторно нация не удалась. С моей точки зрения, проблема для русского национализма в том, что его проекты не справляются с вызовом русской сложности. А проигрывая, ищет антирусские заговоры под фонарем.

К.К.: Понятно. А теперь такой вопрос. Тот русский национализм, пусть кривой-косой, идущий, условно говоря, от каких-нибудь славянофилов, которые, конечно, националистами не были, и до нынешних товарищей, которые себя так называют — отличался всегда одним странным свойством. Чаще всего люди, которые себя позиционировали как русские националисты, были очень яростными критиками демократии. Почему везде эти вещи шли вместе, почему везде были лозунги национального освобождения и народовластия, которая всегда понималась как власть нации, а у нас как националист, так его заносит либо в монархизм, либо в сталинизм, либо в какие-то безумные мечтания? С чем это связано?

Г.П.: Ядовитый Синявский как-то заметил по этому поводу, что «Велика Русь конечно, но вот бы ещё Польшу, Польшу не отпустить». Этот соблазн — да, он был. Когда он это сказал, меня укололо, подумал: чёрт, прав – не хотелось «Польшу» отпускать. Действительно факт, что национализм постоянно оказывался, как бы не в той компании.

Есть простые слабости националистов, например, литературный соблазн. Беллетристика традиционализма. Розанов и Струве от этого свободны, а Белов с Солоухиным – нет. Литературщина вместо политики.

Но важней всего имперский груз ошибок, несомненно. Ведь если ты хочешь русского государства, а тащишь в него земли от Бишкека до Варшавы, неизбежно возникнет конфликт интересов. Кого русифицировать, – земли или себя? Трагично антинационален был уже разворот царя Александра на никчемные для нас Балканы, в идиотской войне 1877-го. Отсюда пошло сорокалетнее скольжение российских МИДов «не туда», закончившееся в жопе Антанты. Ну надо же, и Сталина после Победы потянуло в то самое «не туда» – снова Константинополь, снова «теплые моря». За три-пять лет старик-победитель разбазарил русскую soft power 1945-го, – и победителей внутри страны рассорил «на национальном вопросе», и национальной политики не предложил. Сталин яркий пример великого неудачника.

К.К.: Т.е. ты думаешь — дело, прежде всего, в этом?

Г.П.: Я не говорю, что, прежде всего в этом, но эта беда точно есть: глядим на Россию, её не видя, а думаем про Кубу. Или про Амина в Кабуле. Я точно помню своё ощущение в 1980-е годы: от меня режут по куску! Какого бы чёрта мне Остзейщина с Латгалией, эти вечно предательские земли – ан нет. Каждый кусочек рвали с болью.

И знаешь, реально болело — ведь не можно нам согласиться на малую Россию, ну никак. Дело даже не в «территории» – что-то из русской идентичности изымалось. «Одна шестая» материализовала для нас открытый мир, большой русский космос. Глобус – а не просто нацию среди наций. Если глобус вскрывают, ему ужасно не по себе, ведь из него космическая полнота вытекает.

А с другой стороны, эта зияющая идентичность – та ещё дыра. В нее врывалось всё, что угодно – то война с Японией за Корею, то крейсер «Аврора». Или та же мне ненавистная война 1877 года. Когда Александр-Освободитель, никого не доосвободив и всех рассоривши, не сделав, и не признав русских нацией, кинулся на траханые Балканы за траханым Константинополем… Да вот беда – недостаточными, малыми силами, так мог ждать удара в спину от своих «русачков», как говорил, и вынужденно рассредоточил армию по стране. Попутно сделав из «Народной воли» единственную русскую партию в России. Да и теперь иногда от собратьев слышу – эх, ничего-то мы у себя не сделаем, неумехи мы, руки кирзовые – давайте хоть кого-то присоединим! Едва культи после беловежских ампутаций зажили, протезы притерлись, и надо же – снова борьба за глобус!

К.К.: Это до сих пор есть: мы не нация, мы — больше. Всё это, к сожалению, я регулярно слышу, читаю и т.д.

Г.П.: Здесь зависть, зависть, к евреям.

К.К.: Абсолютно обоснованная, естественная. По-моему, зависть к евреям должна двигать любой народ, именно зависть как к народу, который занял верхнюю ступеньку в «пищевой пирамиде» народов. Естественно это должен быть предмет зависти, ненависти и понимания, происходящего именно из зависти и ненависти.

Г.П.: Я не про пищу, я про Завет – «Ах, почему не с нами?!».

К.К.: «Пищевая пирамида» интереснее, ибо Завет был и тогда, когда евреи не были на ее верху, интересно только то, что они наверху, интересен «верх».

Г.П.: Но вершину ты сперва возьми штурмом, а потом уже упивайся личной якобы «русскостью». Не пора ли догадаться, что мы — русские — страшно разные? Мы по-разному русские!

Почему не отважиться сказать: пойдём несколькими колоннами, несколькими проектами, и кто первым «дойдёт до нации», кого та признает, тот и прав. Но страшно, признайся, отпустить на волю брата своего – а вдруг он не вернется? А что тогда Я, а МЫ, а НАШИ — где?

Это «демон единства», не того, что возникло на рывке к вершине, в братстве победивших, а того, что заранее продиктовано. Мол, сначала установим единство, а там и двинемся. Куда? Там и поглядим. На борьбу за единство уходит страсть, время, силы, оно сжирает русскую энергетику. Это тот же «Вася», только Вася анфас, центральный Вася: «Эй, ты куда, куда от меня дернулся?.. А ну ступай сюда!».

К.К.: Да, а при этом «Васе» кричат в ответ: «Нет, это ты иди сюда!». И дальше начинается выяснение отношений.

Самое интересное, что то, что ты сейчас говоришь, имеет абсолютно практическое значение. В своё время, когда русские организации, меня неоднократно спрашивали: зачем вы сделали свою маленькую, этот ваш РОД — вступайте, допустим, в ДПНИ. Я спросил: почему, зачем? У нас другая специализация. Товарищ настаивал: какая специализация? Нужно делать одну большую организацию.

Причём, более того, ты понимаешь, что на эту одну — большую — ушли бы все силы, поскольку дальше начинается разборка внутри этого самого единства, которое «всё сбивается, никак не собьётся, квашня из теста лезет», так что ты прав по поводу «демона единства».

А как только отказываешься от этой идеи — всё начинает работать.

Г.П.: Я думаю, что такие преткновения русских о русскость — тормоз из главных. Нация неделима якобы, и вся целиком – у нас в штабе. Но раз мы «уже нация», к чему копошиться? А те, кто не с нами, те идиоты или враги. Их отдельные интересы не признаются, и ни о каких особых интересах, кроме подлых речи нет – святое же дело! Ну откуда тут демократия.

К.К.: Демократия, в общем-то, предполагает, что можно куда-то идти разными колоннами. Она предполагает, что возможно столкновение интересов внутри единства. Более того, единство возникает после этого столкновения, нужно сначала поссориться.

Г.П.: Неглавными силами можно выйти на главный рубеж.

К.К.: Кстати говоря, интересно, что у тебя пошли фронтовые метафоры, и это абсолютно логично. Демократия всё-таки имеет отношение к войне и к военному искусству очень тесное. Это банально, но интересно, когда это проявляется: человек начинает говорить на тему и у него сразу в голове возникают эти стрелочки, фронты и т.д.

Я замечаю это практически за всеми, кто начинает на данную тему говорить. А вот когда «единство» и т.д., то тут совсем другая картинка: чего-то такого неподвижного, большого, которое медленно движется. И во главе обязательно оказывается — понятно кто. И тема «тот ли во главе?», которая не очень важна для демократии, потому что там глав много, «не тот», ну и чёрт с ним, — здесь оказывается крайне важной. Отсюда и латентный «монархизм».

Г.П.: Эта разница стилей очень говорящая о выборе – стратегический или монархический принцип движения? В одном случае у тебя есть план, проект удара, направление и силы. Нужны ресурсы, которых еще надо добиться. Предстоит с минимальными потерями пройти враждебную местность, которую для этого надо изучить и знать. В другом – у тебя есть монарх – большая цаца. Цаца воплощает в себе «дух единства» и «символ движения», цацу не надо завоевывать – она уже тут, с тобой. И главное, цаца убеждена в своем равновеличии конечной цели.

Монархический принцип организации, а у нас он еще и пародиен, снимает заботу об успехе – монарх не движется, это его выдвигают, а он эдак выступает степенно. Не роняя достоинства. Вместо трудного строительства союзов и коалиций, в центре забот оказывается некое лицо «с усами и какашками», и все препираются о лояльности и дистанции до него.

Но для монархизма нужна традиция. Мы живем в дваждыуничтоженной стране, среди порубленных в капусту «сословий» и «классов». Мы выжили в государстве-проекте, где каждая административно-бюджетная единица считает себя бесценной и идентичной, являясь назначаемой. Где все имеют интересы, причем непрямые, раздвоенные, да еще прячут их, чтобы другой не догадался задеть. Ничего традиционалистски «готового» на нашей земле не осталось, нет. Зато проектно здесь возможно всё, чего душа попросит – нация, демократия. Однако всё это кто-то должен будет наново проектировать в русской версии.

Актив – это социальный слой, к которому принадлежат люди, профессионально занимающиеся управленческой деятельностью. Введение такой четко формализуемой общественной страты имеет смысл в виду ее очевидно важной роли в социальном управлении обществом, что по каким-то причинам явно недооценено в современном обществоведении. Действительно, взяв в качестве объекта изучения функцию управления (или такое понятие, как власть), исследователи обычно замыкают свое рассмотрение лишь элитными группами – лишь теми людьми, «кто правит» [1], в руках которых сосредоточено распоряжение основными общественными ресурсами, и в ведении которых находятся вопросы общественного управления стратегического уровня. При этом, однако, оказывается, что принадлежность человека к элите очень трудно формализуема [2], т.е. объект изучения оказывается существенно «размытым». Также за рамками рассмотрения остается и то, что стратегии элит доводятся до основной массы общества именно управленцами актива, а последние могут внести (и обычно вносят) существенные искажения в предлагаемую элитами политику.

Многочисленные споры обществоведов о том, кого считать элитой [3], можно было бы в принципе «закрыть» наблюдением, что как только дело доходит до желания получить конкретный и значимый научный результат, все дискуссанты в конечном итоге начинают изучать людей, занимающих достаточно четко определенные социальные места вблизи «вершин» соответствующих социальных пирамид, оформляющих различные виды общественно значимого социального капитала. Т.е. в своей практике все исследователи фактически сходятся на том, что элита «дана» нам лишь в виде различных разновидностей социального «генералитета». Такое решение по вычленению искомой группы, достаточно естественное для сторонников функционального подхода [4], оказывается также востребованным (с многочисленными оговорками, переименованиями понятий, и т.д.) и сторонниками нормативного подхода [5].

Введение категории «генералитет» в качестве формы «заземления» понятия «элита» (у сторонников нормативного подхода – «квази-элита», «эрзац-элита» [6]) с одной стороны решает проблему формализации исследуемого объекта, а с другой – ставит вопрос об искажениях – насколько точно изучение генералитета позволит нам понять характеристики элиты? Ведь очевидно, что и некоторые элитарии могут не быть генералами (различные нестатусные индивиды, «близкие к телу»), и некоторые генералы могут не входить в элиту («периферийные» и «полу-отставные» их разновидности). Игнорирование данного вопроса в проводимых социологических исследованиях равносильно неявно задаваемому положению об отсутствии значимых разрывов психосоциальных характеристик индивидов вблизи верхних страт общества, которое по большому счету выглядит достаточно правдоподобным.

Для России социологические исследование дают оценку численности актива на уровне 7,5% от взрослого населения страны <[7], т.е. это около 7,5-8 млн. человек. При этом оценка около-элитных слоев, т.е. тех, кто уже недостижим для массовых социологических обследований, и требует для своего изучения специальных усилий по «доступу к телу», составляет 0,1-0,5% [8] (100-500 тыс. человек), что примерно совпадает с количеством людей, имеющих годовой доход выше 1 млн. USD на семью [9]. Численность же реально «правящей» элиты России оценивается на уровне 10 тыс. индивидов [10].

Все вышеизложенное хорошо укладывается в концепцию «естественной стратификации» общества в поле власти [11], на которую в принципе и опираются все известные теории элиты. Действительно, наличие властного отношения в социуме структурирует последний в виде пирамиды. При этом вблизи верха пирамиды концентрируются те индивиды, которые занимаются общественным управлением все свое отведенное на общественно-полезный труд время, – актив. Остальных людей можно обозначить термином «масса» [12]. Структурирование же актива все в том же поле власти выделяет социальные места для «генералов» (генералитет) и элиты. Элита осуществляет свою гегемонию, опираясь на суб-элитные верхние слои общества, и на средний класс. Последний включает в себя актив и верхние слои массы. Для численности среднего класса России имеем по разным оценкам значение 20-25% взрослого населения страны [13].

Следующий интересный аспект структурирования актива проявляется при изучении возможности наличия в данном социальном слое каких-то коллективных идентичностей [14] самого общего плана. В принципе понятно, что исполнение данными людьми общей для них социальной роли управленца может задать некоторую одинаковость их поведенческих паттернов и других структурных элементов их персональных идентичностей, но вот хватит ли данного психосоциального «подобия», чтобы породить внутригрупповую солидарность какого-либо рода, и к какому именно роду будет относиться наличествующая в реальности солидарность, – ответ на эти вопросы позволяет взглянуть на актив / элиту страны с достаточно нетривиального ракурса.

По большому счету во всех социальных системах элитарии тяготеют к тому, чтобы не допускать на «свою кухню» людей «со стороны», т.е. обще-элитная групповая идентичность обычно все же имеется в любом социальном организме. Данная идентичность цементируется и общим положением в структуре социума вместе с необходимостью удержания своих социальных мест за собой от попыток их захвата претендентами «снизу»,  и наличием дополнительных прав и обязанностей у элитариев по отношению к обществу, и интенсивностью внутри-элитной коммуникации по «утрясанию» различных вариантов раздела общественного пирога между собою и прочими различными социальными агентами социума, которых собственно обычно и представляют элитарии. В общем всем тем, что обычно имеется в виду под политико-философским термином arcana imperii (тайны высшей власти). Элитная идентичность (в одном из аспектов – отделение «своих» от «прочих») равносильна существованию в социуме элитной ментальной границы, которая может быть устроена достаточно сложно – вспомним хотя бы масонские «степени посвящения». Это все приводит также и к соответствующему структурированию актива воздействием данной границы (ибо чтобы «расти», люди должны «соответствовать»).

Элитная идентичность по определению включает в себя и какую-то систему специфических социальных институтов [15], принятых в рамках элитных слоев. Данная система норм регулирует как внутри-элитное поведение, определяя, что можно и чего нельзя элитарию, вместе с соответствующей системой санкций за отклонения, так и правила работы социальных лифтов – принятие претендента в элитарии в «круг» / исключение проштрафившегося элитария из «круга». Подобные институты иногда называют элитным консенсусом, и это именно они определяют как политическую систему страны, так и границы ее допустимых вариаций на данном этапе развития общества. В плане мирной эволюции общества, например, особенно важными являются части элитного консенсуса, связанные с разрешением элитных конфликтов, и со сменой индивида, занимающего социальное место суверена [16] политической системы общества. В частности очень интересным является то, что лишь наличие в элитном консенсусе мирных процедур замены репрезентанта суверена против его на то воли допускает практическую реализацию политической системы, относящейся к классу, называемому в некоторых кругах либеральными демократиями [17].

По общим свойствам элитной границы хотелось бы отметить еще одну очень важную ее характеристику, связанную со степенью совместимости психотипов рядовых граждан страны с наличествующей элитной идентичностью. Если такая совместимость относительно хороша, то мы имеем слабую поляризацию на элитной границе, и общество можно считать в политическом плане идентичностно гомогенным. Если же элитный и рядовой психотипы трудно совместимы, то наблюдаемый в таком случае элитный «отрыв» создает сильную поляризацию на элитной границе, и общество становится идентичностно гетерогенным. При этом данная гетерогенность может доходить до того, что в рамках элитной идентичности начинает поддерживаться круг идей о наличии даже биологического отличия элиты от индивидов из управляемых ею общин (см., например, такие крайние проявления идентичностной гетерогенности, как «сарматский миф» в Польше, «миф о галло-франкском противостоянии» во Франции, «миф о голубой крови / белой кости» дворянства романовской России). Введение в рассмотрение различения политических систем по степени ментального отрыва элитных слоев от общества (политико-идентичностной гомогенности / гетерогенности соответствующих обществ) оказывается очень продуктивным для теории государства [18].

Высокая степень политико-идентичностной гетерогенности (т.е. наличия сильного разрыва на элитной границе) характерна и для текущего российского общества, что проявляется в социологических исследованиях. Вот, например, как выглядит данная ситуация по данным ВЦИОМ [19]: «Что нужно человеку, чтобы оказаться в элите российского общества? С огромным отрывом лидируют такие факторы, как наличие денег (75%) и связи во властных структурах (56%). Гораздо меньшее значение, с точки зрения россиян, имеют энергия, предприимчивость, талант, высокая квалификация (20%). Хотя среди высокодоходных групп населения, а также молодежи и людей с высшим образованием высока доля тех, кто прежде всего настроен обратить внимание на личные качества потенциального члена элиты, а не на его зажиточность. // У российских граждан сложилось представление об элите скорее как о замкнутом сообществе, даже касте, куда простым людям не пробиться (так полагают 59% опрошенных; альтернативного мнения придерживаются 38%). Зато личные качества, даже самые выдающиеся, для принадлежности к элите имеют существенно меньшее значение (33%), чем связи и происхождение (64%). Во многом такое отношение воспроизводит и отношение к советской элите, также превратившейся в замкнутое номенклатурное сословие.» Население считает элиту замкнутым сообществом, которое трудно достижимо для человека, рожденного вне данного слоя. При этом люди одновременно отказывают элите в своем доверии: «На вопрос, соответствует ли нынешняя элита задачам, стоящим перед страной и обществом, только 3% отвечают твердое “да”, еще 14% считают, что «элита скорее соответствует». Зато 70% россиян придерживаются обратной точки зрения.» «Интересы нынешней элиты и нынешнего российского общества не только не совпадают, но и не могут совпадать в принципе. Так считают 44% опрошенных. Только 6% считают, что интересы эти в целом совпадают».

Мы видим, что элита постсоветской России продолжила советскую традицию ментального отрыва от общества [20]. При этом, более внимательное рассмотрение показывает, что высокая степень поляризации элитной границы поддерживается интересным психосоциальным комплексом, который сформировался уже с постсоветскую эпоху, и заменил на этом месте у основной массы актива соответствующий советский комплекс, определявшийся идеологией прогрессорства [21]. Проведем описание данного постсоветского комплекса [22] вместе с анализом его основных компонентов и выявлением внутренней логики его генезиса в 90-х гг. прошлого века. Очевидно, что в соответствии с занимаемым положением, актив, дополнительно к обще-ценностному пониманию того, что следует считать достойным в плане своих мотивов деятельности, должен также специально определиться в своем отношении к власти, которой данные люди обладают в соответствии с их социальными ролями. Удивительно, но в постсоветском общественном сознании из имеющегося выбора известных властных мотиваций для личности (стремление к свершениям, компенсация личных комплексов, биологическое доминирование) [23] особое распространение и закрепление получила самая примитивная – биологическая, что, по-видимому, было обусловлено значительным влиянием криминалитета на общественную культуру России в начале 90-х гг. Страсть к биологическому доминированию над другими людьми получила широкое признание в обществе, и любая социальная иерархия стала восприниматься лишь как воплощение иерархии доминирования, то есть стала считаться изоморфной по структуре и меж-индивидным взаимодействиям стае диких приматов [24]. Мода на доминирование совпала с ликвидацией практик общественного целеполагания, и, оказавшись в целевом и ценностном вакууме, те, кто сумел прорваться в начальство, исключили из своей публичной практики все остальные драйверы, кроме связанных с примитивно понимаемым личным преуспеянием. В соответствии с этим, исчерпывающий список личностных мотиваций постсоветского актива может быть сформирован в виде: (1) удержаться на посту, (2) «заработать» как можно больше денег, (3) прорваться «выше». Естественно, что пытаясь показать себя «соответствующими» положению, они начинают третировать всех остальных, кто не преуспел, считая их «лузерами» и/или «лохами».

Эта струя смешалась с другой струей «правильных» мемов, обеспеченных российскому общественному сознанию западной транзитологией, откуда советские западники конца 80-х черпали социальные смыслы для продвижения их в обществе. Новые смыслы легли на старые шаблоны. Людям было предложено «строить капитализм» (как до этого им предлагалось «строить коммунизм»). А чтобы преуспеть в этом, им было предложено «талмудить» западные учебники (как до того им предлагалось «талмудить» «кирпичи» марксизма-ленинизма). Так какие же мемы были «втянуты» нашим активом с Запада в дополнение к «доморощенной» страсти к био-доминированию? Во-первых, это положение неоклассической экономической теории о «невидимой руке рынка», которое сняло все вопросы об общественном целеполагании, и, в частности, послужило оправданием для всех групп актива «сбросить» свои обязательства перед обществом, и стать предоставленными самим себе. Во-вторых, это вульгарно-марксистское представление о капитале как о больших деньгах, которое совместилось с вульгарно-веберовским тезисом о неуемном стремлении к успеху как духе капитализма, и дало на выходе то, что можно назвать термином «инкап», т.е. «иным капитала» – специфическим синтезом общественного успеха и денег, при котором внешние по отношению к «предприятию» социальные места становятся существенной частью его доходной схемы [25]. Именно инкап трактуется нашими «героями» как самый настоящий капитал – цель лидерской деятельности при капитализме.

Следующий элемент – модель «человека экономического» неоклассической экономической теории. Данная модель основана на положении, что каждый человек при принятии решения перебирает различные варианты своих действий, выбирая из них тот, который соответствует максимуму его личной функции полезности. По большому счету данная модель исключает творчество и волю, ибо в ее рамках человек перебирает для оптимизации лишь уже известные стратегии, цена которых хорошо просчитана. Реальным прототипом данной модели были биржевые брокеры и купцы, профессионализм которых обеспечивался знанием ими котировок цен товаров на различных рынках, чего было вполне достаточно для успешного ведения бизнеса с целью максимизации прибыли. Так деньги стали естественным выбором наших «капиталистов» для своей целевой функции полезности, что опять же хорошо и целостно замкнулось на инкапе в качестве основной жизненной ценности.

И действительно, инкап (или, как его принято называть в рассматриваемой социальной группе – «бабло») занял центральное место в системе ценностей значительной части российского актива, породив тот самый жизненный стиль, который получил название «гламур».  Данная ценность царит в мире гламура, покоясь на базовых структурах биологического доминирования, абсолютного эгоизма, пассивной рациональности оптимального выбора, целью которого является опять же приумножение «бабла». В таком своем центральном положении инкап естественным образом приобретает сакральные черты, создавая основания для культа «мамоны», культа «золотого тельца».  Смешиваясь с расистской сутью структур био-доминирования, «бабло» становится той самой «магической субстанцией» [26], которой одной лишь дано право превращать двуногих жителей страны в людей. Те же, кто без «бабла», – те «лохи». А «лохам» – «место у параши» (в дальнейшем – «П») [27].

Развернем внутреннюю логику данного конструкта чуть более подробно. В отсутствии активного целеполагания вне сферы денег мироощущение человека немедленно скукоживается до того, что можно определить словом «П-центризм». Ведь это достаточно очевидно, что лишь наличие позитивных жизненных целей, личное участие в каком-то жизненном проекте, задает личности ее собственное «направление вперед», то, куда ей следует стремиться в социальном плане. Без таких личных целей у человека остается только ощущение «сзади»: «сзади» – это там, где остались те, кто не преуспел в этой жизни, где сгрудились «лузеры» и «лохи», где находится жизненная «П». Соответственно главным личностным мотивом для такого человека становится удалиться от «П» как можно дальше. Так обобщенная «П» превращается в центр координат его личного мира, и возникает естественный синтез с упомянутым выше культом «бабла»: чем больше у человека «власти-плюс-денег», тем дальше он в своем мнении от указанного начала своих социальных координат.

Становится также понятным, почему само «бабло» не может задать для человека социальное направление «вперед»: ведь «бабло» слишком универсально для этого. Слишком много жизненных путей может привести к богатству. Поэтому и остается четко определенным в мире гламура лишь положение исходной точки, того места, где существуют двуногие без денег.

Так и получается, что уйти от «П» как можно дальше становится стержнем всей жизненной мотивации людей «золотого тельца». При этом само социальное направление к «П» задается широко распространившимся в 90-х годах словом «лох», и неотъемлемым атрибутом многих личностных конфликтов в этой среде обычно является выяснение факта, кто из спорящих ближе к «П», кто их них больший «лох».

Интересно, что понятие «лох» не имеет антонима. Так еще раз семантически подчеркивается то, что в этом мире нет положительного направления. Жизненный успех определяется только отрицательным направлением. Главное, оказаться как можно дальше от «П», причем даже в географическом плане. Наиболее ценимым жизненным результатом является особняк в Лондоне, и/или вилла в Марбелье. Однако, символично и то, что лазурные берега Антиба, или сверкающие вершины Куршавеля могут вдруг оказаться парашей города Лиона – как это недавно было показано судьбой одному российскому олигарху. Мир «П» цепко держит своих избранников, и не отпускает их далеко.

Еще один момент социальности данного психотипа проявляется в обыденном наблюдении: «считающий себя высокостатусным скорее съест отбросы, чем даст подняться низкостатусному». Вот как свидетельствует о данном факте один из героев 90-х:  «Одержимый злом вольпинист (человек, участвующий в забеге за «баблом»; оригинальный термин автора цитаты, который происходит от слов «воля» и «альпинист» – ПК) не следует мудрому правилу “хлеба к обеду в меру бери”, он самоутверждается не в приобретении вещей себе, а в унижении и додавливании неудачников вокруг себя, в их нарочитом третировании. Богатство рассматривается не как «мое наличное», а как «чужое отсутствие», величие не в имении самом по себе, а в возвышении над уровнем других. // В современной России это очень развито. Стремление «отсечь дверью» идущих следом, «понаоткусывать, чего не съем» постоянно прослеживается красной нитью российских реформ. Рождается «гиперофилия», любовь к фактору нищеты у власти, глубоко ущербное чувство власть имущих. В итоге вольпинисту из народа приходится преодолевать не только собственные страхи и комплексы, но и мощную чужую волю, направленную вниз, на сбрасывание последователей.» [28] Это наблюдение прекрасно ложится в рассматриваемую психосоциальную модель. Действительно, отсутствие положительных жизненных целей приводит к значимости для такого деятеля всего того, что творится у него «за спиной». На субъективное осознание человеком своего положения по отношению к «П» начинает влиять как общее количество народа в пространстве между ним и этим местом, так и относительное распределение людей в этом пространстве. Поэтому каждый в этом зазоре, кто улучшает свое личное положение по отношению к «П», смещает распределение игроков, ухудшая относительное положение нашего «героя», со всеми проистекающими отсюда субъективно ощущаемыми последствиями. Именно это и заставляет «П-центриста» старательно «гнобить» тех, кто «сзади», по мере сил не выпуская их далеко от исходной точки своего мира – от «П».

Представленный психосоциальный конструкт обладает еще одним общим свойством:  все его основания являются вне-положенными человеку и сообществу, «взятыми на веру» от «авторитетов» без должной рефлексии. Т.е. представленное мировоззрение является традиционалистским, не соответствующим Современности. Так из нашей социальной реальности проявляется основной драйвер текущей российской архаизации [29] – доминирующие психосоциальные установки актива страны.

В принципе понятно, что представленный психосоциальный комплекс «П-центризма» по обусловливаемым им мотивациям людей абсолютно противоположен тому, что надо бы иметь  в плане личностных мотиваций для эффективной (причем даже не только инновационной) экономики. Это следует хотя бы из того факта, что целеустремленность является стандартным требованием к лицам, которые претендуют на занятие руководящих должностей в развитых странах [30].

При наличии желания уменьшить влиятельность «П-центризма» на российское начальство надо было бы озаботиться созданием условий для угнетения данного психосоциального комплекса. Для этого, наряду с достаточно тривиальными пожеланиями по возрождению общественного целеполагания в стране, и по продвижению в общественном сознании принципов меритократии, стоило бы подумать и о подавлении центров репликации и распространения «враждебных» мемов, создающих несущий смысловой каркас «П-центризма», который оказался на редкость добротно «сколоченным» изделием. Тут следует также отметить великолепную живучесть данного психосоциального конструкта, и его выдающуюся «проникающую способность».

Основные мемы, на которых следует сосредоточиться в плане подавления обсуждаемого комплекса в первую очередь, следующие. Во-первых, это криминальная группа мемов (био-доминирование, «бабло»). Во-вторых, это мемы «вульгарного веберизма» и «вульгарного марксизма» (капитал – это деньги, бытие определяет сознание), а также мемы неоклассической экономической теории («невидимая рука рынка», «человек экономический»). Деструкция данных мемов в общественном сознании представляется обязательной, если нам действительно хочется хоть в каком-то варианте восстановить в правах меритократию, а также жажду свершений в качестве основного личностного мотивационного драйвера индивидов.

Ссылки и комментарии

[1] Моска Г. Правящий класс. // Социологические исследования. 1994.  № 10. С.187-198.
[2] См., например, обзор дискуссий в работах: Дука А. В. Теоретические проблемы в исследованиях властных элит // Журнал социологии и социальной антропологии. 2008. Т.11. №1. С.50-70; Ледяев В.Г. Кого относить к элите? // Экономика и общество. 2008. № 3-4. С. 121-129.
[3] Примеры – там же. По большому счету наблюдаются два класса подходов исследователей к отнесению индивидов к элите. В рамках первого (функционального) класса подходов во внимание принимается главным образом социальное место человека в обществе (т.е. элитой считаются лишь «генералы»). В рамках второго (нормативного) класса принадлежность человека к элите предлагается определять по его качественным личностным характеристикам (элита – это «лучшие»).
[4] Там же. См. также: Крыштановская О.В. Анатомия российской элиты. М. Захаров. 2005. 384с; Сумма идеологии: Мировоззрение и идеология современной российской элиты. М.: ИНОП, 2008. 296с; Афанасьев М.Н. Российские элиты развития: запрос на новый курс. М.: Фонд. «Либеральная миссия», 2009. 132с.
[5] См., например: Гудков Л.Д., Дубин Б.В., Левада Ю.А. Проблема «элиты» в сегодняшней России: Размышления нал результатами социологического исследования. М.: Фонд «Либеральная миссия», 2007. 372с.
[6] Там же.
[7] Тарусин М.А. Реальная Россия: Социальная стратификация современного российского общества. М.: Эксперт, 2006. 680с.
[8] Фадеев В.А. Средний класс = 25%. Интервью. // Полит.ру (Сетевой ресурс), 29.10.2007. URL: http://www.polit.ru/analytics/2007/10/29/srednijk.html (Дата обращения 25.05.2010).
[9] Росгосстрах: Средний класс в России уже сложился и растет – исследование Росгосстраха. // RosInvest.com, 26.02.2008. URL: // http://www.rosinvest.com/news/381848/ (Дата обращения 25.05.2010).
[10] Хигли Дж. Демократия и элиты. Лекция. // ИНОП (Сетевой ресурс). 20.10.2006. URL: http://www.inop.ru/files/Higley.doc (Дата обращения: 25.05.2010).
[11] Крупкин П.Л. Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления. М.: Флинта: Наука, 2010. 568с. С.87-93.
[12] В принципе наряду с массой, т.е. теми, кто принимает социальный порядок, устанавливаемый элитой посредством актива, наличествуют также и те, кто не принимает этого порядка. Для последних можно использовать термин «коагулят». (Там же, с.92-97). Социальными исследованиями коагулята под термином «малый народ» занимались О. Кошен (Кошен О. Малый народ и революция. Сборник статей об истоках Французской революции. М.: Айрис-пресс, 2004. 296с) и И.Р. Шафаревич (Шафаревич И.Р. Русофобия. // Сочинения в трёх томах, т. 2. М.: Феникс, 1994. С.86-172), а под термином «безработные интеллектуалы» – Й. Шумпетер (Гл.13 в книге: Шумпетер Й. Капитализм, Социализм и Демократия. М.: Экономика, 1995. 540 с.)
[13] Там же, сводка данных из разных источников приведена в ссылке 356 (С.533-534).
[14] Коллективная идентичность – это психосоциальный комплекс, задающий психическую важность для человека своего отнесения к какой-то социальной группе, и регулирующий связанные с данной группой отношения «свой-чужой». Обычно в рамках коллективной идентичности наряду с ее именем устанавливается также некоторое подобие психологических установок и поведенческих паттернов, по которым «свои», принадлежащие группе, могут опознать друг друга. При этом таковое отличение «своих» как правило порождает у индивида чувство эмпатии, что влияет на его социальное поведение: индивид может сделать для «своего» то, что он в тех же условиях не сделал бы для «чужого». Типовые примеры коллективных идентичностей – семья, клан, этнос, нация, профессиональная группа. См., также Крупкин П.Л. Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления. М.: Флинта: Наука, 2010. С.122-126.
[15] «Институты – это «правила игры» в обществе, или, выражаясь более формально, созданные человеком ограничительные рамки, которые организуют взаимоотношения между людьми. Следовательно, они задают структуру побудительных мотивов человеческого взаимодействия – будь то в политике, социальной сфере или экономике.» – Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997. С.17.
[16] Суверен – социальное место в обществе, позволяющее занимающему его индивиду (возможно – группе) вводить чрезвычайное положение, т.е. приостанавливать действие некоторых классов социальных институтов (обычно – формальных, т.е. законов, распоряжений, правил, и т.д.).
[17] Подробности – в книге: Крупкин П.Л. Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления. М.: Флинта: Наука, 2010. С.181-183.
[18] См. некоторые следствия отмеченного различения в статье: (Крупкин П.Л. Коллективные идентичности. 2. Связь с теорией государства. // АПН (Сетевое издание), 27.01.2010. URL: http://www.apn.ru/publications/article22335.htm (Дата обращения: 30.05.2010).
[19] Бызов Л. Кем богаты – тем не рады // Время Новостей. № 154 от 24.08.2005. URL: http://www.vremya.ru/print/132661.html (Дата обращения: 30.05.2010).
[20] Основные элитные идентичности разных этапов существования СССР и некоторые их особенности рассмотрены в книге: Крупкин П.Л. Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления. М.: Флинта: Наука, 2010. С.359-371.
[21] Данный прогрессорский психосоциальный комплекс можно описать следующим образом: «Поскольку целью революции (1917г – ПК) было провозглашено «построение нового мира», то в основу общей идентичности революционеров легла логика «прогрессорства»: Мы – «новые люди», лидерская часть пролетариата. Массы же – это объект преобразования в «новых людей». Фактически тем самым была заявлена программа антропологической революции, целью которой являлось создание новой транснациональной универсальной метаидентичности, которая была выведена с помощью идеализации пролетариата в свете теории марксизма-ленинизма. Таким образом было заложено разделение массы и актива на «чистых» и «нечистых» при отнесении селекции к функциям особо «чистого» слоя номенклатуры (будем называть их далее «жрецами»). Переход из массы в актив был возможен лишь через «преодоление себя», через «трансформацию себя в нового человека». // Результат успешности такой «трансформации» определялся чутьем «жрецов». При этом регулярно проходили чистки «своих» от «примазавшихся». <…> // Нетрудно видеть, что отношение к массе как к отсталому объекту перевоспитания влекло за собой отчуждение и дегуманизацию массы в сознании «прогрессорского» актива («эти» там – не люди; так, расходный материал построения «нового мира»), что становилось неотъемлемым содержимым рассматриваемой идентичности.» – Цитата из книги: Крупкин П.Л. Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления. М.: Флинта: Наука, 2010. С.361-363.
[22] Напомню, что рассматриваемый психосоциальный комплекс является одним из многих действующих в общественном сознании современной России. При этом наблюдения показывают, что он является достаточно распространенным и влиятельным (т.е. – определяющим поведение людей), причем не только в активе.
[23] См. обзор известных властных мотиваций  – там же, с.99-105.
[24] См. альфа-омега модель – там же, с.101.
[25] См. теорию инкапа  - там же, с.147-149.
[26] Белковский С.А. Россия против Запада: война, религия, любовь. // АПН (Сетевое издание), 23.06.2008. URL: http://www.apn.ru/publications/article20160.htm (Дата обращения: 30.05.2010).
[27] Я напомню здесь о влиянии криминалитета на формирование описываемого ментального элитного комплекса, что вынуждает из соображений точности передачи смысла использовать термины из соответствующего жаргона.
[28] Березовский Б.А. Как заработать большие деньги? URL: http://www.soznanie.info/st_berezov.html (Дата обращения: 30.05.2010).
[29] Крупкин П.Л. Архаизация – доминирующий тренд социальных изменений в России. // Научный эксперт. 2009. №7-8. С.86-88.
[30] Более подробно указанная несовместимость обсуждена, например, в статье: Крупкин П.Л. Политэкономия развития: Проблемы российских инноваций. АПН (Сетевое издание),14.12.2009. URL: http://www.apn.ru/publications/article22235.htm (Дата обращения: 30.05.2010).

(Автор: Крупкин П.Л.)
Опубликовано: Крупкин П.Л. Об особенностях мотивации действующего российского актива. // Научный эксперт. 2010. №6. С.63-72. URL: http://www.rusrand.ru/text/Jornal6_2010.pdf.

Аннотация

Нарастание частоты появления новых моментов в жизни людей сопровождалось появлением в их социальных практиках множества качеств, которые были объеденены общим понятием Современность (Модерн). При этом лидерское положение стран Современности по отношению друг к другу, а также по отношению к другим странам, во многом связанно с их способностью обеспечить созидание социально значимой новизны, и навязать эту новизну другим (для которых это оборачивается вызовами), что выдвигает специфические требования к задействованному в данных производственно-инновационных циклах человеческому капиталу, некоторые характеристики которых также рассмотрены в настоящей работе.

Ключевые слова: Современность, Модерн, Человеческий капитал, Лидерство, Инновации, Эпектасис.

Социальная среда современного лидерства

Известно, что основным порождающим фактором для отличающих качеств обществ Современности является высокая плотность и частота нововведений, рост которых начался на европейском континенте примерно 300-400 лет назад, и пока он только нарастает (Крупкин, 2010). Это делает социальность Современности очень изменчивой, и, например, в текущей ее фазе для развитых стран мира социальный и технологический опыт, накопленный в течение своей жизни старшими поколениями, стал практически бесполезным для вступающей в жизнь молодежи, что было не так еще каких-то 70-80 лет назад. Такой поколенческий «разрыв» человеческого опыта привел к значительным социальным последствиям, которые возникают из-за необходимости переосмысления и переформатирования многих традиционных социальных рутин. Это же значительно увеличивает важность процессов выделения, вербализации и распространения «передового» социального опыта в плане обеспечения конкурентоспособности различных сообществ.

К сожалению Россия похоже не разделяет текущих задач социального творчества развитого человечества. Если взглянуть на некоторые объективные показатели, то можно увидеть, что по итогам прошедшей 20 лет назад революции страна бурно архаизируется (Крупкин, НЭ). Данный тренд «выбывания» российского общества из Современности делает очень актуальными те усилия, которые в новом столетии начала предпринимать верхушка российской Власти, чтобы затормозить и развернуть вспять текущие социальные процессы.


Рассмотрим некоторые нюансы текущего этапа Современности чуть более детально. Изменчивость Современности дана социальным агентам в виде новизны, которая может принимать в социальном поле общества две основных формы. Во-первых, новизна может проявиться для агента в качестве вызова – именно это мы имеем в большинстве случаев. В этой своей форме новизна приходит к агенту «снаружи», и начинает влиять на условия его существования, заставляя его адаптировать свои функционально-поведенческие рутины к новым изменившимся условиям. Во-вторых, новизна может создаваться и самим социальным агентом, что обычно имеет целью обеспечение себе конкурентного преимущества в своем соревновании с другими агентами. Именно такую новизну сейчас принято называть инновациями. При этом агенты, порождающие инновации, и навязывающие таким образом социальную среду существования другим агентам, зачастую являются лидерами в избранной ими сфере деятельности, что отражает четкую связь между способностью к инновационной деятельности и лидерским развитием.

Если взять общество в целом, то наряду с лидерством существует и так называемое догоняющее развитие. В современном мире лидирующая роль принадлежит западным странам. Именно они во главе с США торят миру путь в будущее. Остальные страны двигаются уже по проложенному лидерами пути с той или иной степенью успешности. Среди наиболее успешно развивающихся стран в настоящее время можно выделить Китай и другие страны Юго-Восточной Азии, темпы развития которых достигают 10 % в год. Средние же темпы развития наиболее успешных стран Запада за последние 15 лет были на уровне 3-4 % в год, что порождает разговоры о возможности скорой смены лидеров, о скором экономическом крахе Запада, etc. Однако обратим внимание на то, что подобная ситуация уже была. Опыт СССР и Японии показывает, что темпы роста на уровне 10 % в год возможны лишь на стадии догоняющего развития, и по мере сокращения отставания от лидеров закономерно происходит снижение данного параметра вплоть до впадения обществ в стагнацию. При этом на этапе стагнации СССР развалился, а Япония стагнировала все 90-е годы, и только в 00-х начала понемногу вновь наращивать свою экономику.

Анализ приведенных в предыдущем абзаце данных показывает, что при хорошем уровне управления дел в стране стоимость ее социально-технологического лидерства (или – стоимость существования ее инновационного цикла) – минус 7 % к росту экономики. И в принципе понятно, куда уходят эти затраты. Ведь при штурме неизвестности из большого количества попыток создания новых продуктов до стадии реально покупаемого продукта  доходят лишь единицы. Другими словами, имеем пирамиду – для обеспечения заданного притока инноваций необходимо поддерживать значительно большее количество разработок новых идей, большинство из которых не даст никакой отдачи. Эти, якобы напрасно затрачиваемые ресурсы, и являются платой за лидерство, на чем при хорошей организации дела обычно экономят догоняющие страны, которые имеют уже возможность  сконцентрироваться на копировании лишь уже хорошо апробированных практикой вариантов. Однако при отсутствии добротного инновационного цикла страна обречена плестись за лидерами даже «догнав» их, ведь следующую максиму, увы, никто пока еще не отменил: «Для того, чтобы стать лидером, ты должен выйти из-за спины других и подставить свою грудь ветру».

Институциональные основания инновационной деятельности

Рассмотрим далее стандартный инновационный цикл. В данном цикле должны найти свое отражение эффективная отработка следующих функций:

• Мониторинг вызовов: изучение напряжений в обществе, изучение ресурсных и символьно-ценностных ограничений для поставленных целей, изучение новшеств у соседей; формирование списка актуальных текущих вызовов;
• Мониторинг потребностей: изучение стилей жизни разных страт общества, точек дискомфорта людей, точек их напряжения, поиск вновь открывающихся возможностей; формирование списков возможностей для новых продуктов, услуг и действий;
• Оценка вызовов / возможностей: регулярная проработка списка вызовов / возможностей, выработка способов адекватной реакции, первичная проработка способов по затратам и достижениям, группировка близких способов по принципам общности и взаимодополнительности в заготовки для проектов;
• Оценка проектов и назначение их к исполнению;
• Мониторинг проектов, корректировка/перепланировка проектов в случае необходимости.

Инновации здесь возникают на этапе выявления «способов реакции» корпорации или общественной системы на группы вызовов / возможностей. Внедрение же инноваций становится целями соответствующих проектов, запускаемых данными структурами. Однако в плане стимулирования инноваций, интенсификации их порождения, очень важным является работа с вызовами / возможностями. Обычно вызов порождается в месте разрыва между реальностью и привычной человеческой рутиной, «окормляющей» данное место реальности. В принципе то, насколько далеко ушла реальность от привычной рутины, может быть определено понятием «величина разрыва». При этом «тупые» социальные системы начинают осознавать вызов лишь тогда, когда «закрывать на него глаза» уже совсем не получается, т.е. когда разрыв между рутиной и реальностью уже превратился в пропасть. Что уж тут говорить о возможностях? – «Тупые» общества их предпочитают «в упор» не видеть – настолько сладка для них «стабильность», понимаемая прежде всего как неизменность уже существующих социальных рутин. В соответствии с этим, чтобы перестать «валиться» из одной революции в другую надо научиться различать вызовы и возможности на возможно более ранних стадиях развития соответствующих разрывов. Получаем необходимость такой характеристики воспринимающего элемента социальной системы, как интеллектуальная чувствительность.

Следующим этапом следует умение обрабатывать вызовы. С одной стороны здесь играет свою роль интеллектуальное творчество, однако сюда могут внести существенный вклад и различного рода методические находки (примером такого методического комплекса может например служить ТРИЗ (Альтшуллер, Г.С., Шапиро)). В целом на данном этапе обработки вызова / возможности определяется лишь гипотетический вариант реакции подконтрольной социальной системы, причем часто и не один. Все варианты реакции в плане своей дальнейшей проработки требуют заинтересованного обсуждения, критики. Так приходим к необходимости существования коммуникационного пространства, участники которого были бы способны перейти в отличное от своего смысловое поле с тем, чтобы вложиться в процесс обработки вызова / возможности с помощью своей заинтересованной в успехе дела критики рассматриваемых вариантов реакции. Тут наряду с интеллектуальной свободой проявляется еще и установка на понимание другого, что нетривиально из-за множественности и обычной несводимости друг к другу смысловых полей, в которых обычно существуют интеллектуалы (Крупкин, РЖ).

Таким образом получается, что для перехода к инновационному обществу нам необходимо развитие среды, которая была бы толерантна к новому, поощряла бы интеллектуальную чувствительность, интеллектуальное творчество, интеллектуальную мощь – без чего невозможны переходы между разными смысловыми полями. И наблюдаемый разрыв между этими требованиями к интеллектуальной среде общества и текущей ситуацией в России, где доминирует догматичное талмудическое мышление, склонное к истерикам и насилию, – это тот самый разрыв, который можно было бы уже вполне воспринять как вызов, и запустить в соответствующую интеллектуальную проработку.

Эпектасис и служение

Достаточно уже общим местом является признание связи успехов Запада в плане развития науки, техники и экономики с внедрением в практику общества специального типа психических установок, основанных на концепции призвания – то, что М. Вебер обозначил термином «протестантская этика». Исторически же философия призвания базируется на категории православной теологии «эпектасис» (Тихонравов), которая отражает такое свойство человека, как его постоянное и неуемное стремление вперед. Учение об эпектасисе сформулировал Григорий Нисский (4 в.), который оперся на следующую фразу из послания апостола Павла филлипинцам: «Забывая заднее и простираясь вперед, стремлюсь к цели». При этом сразу же бросается в глаза, что эпектасис вполне совместим с низовой психо-социальной культурой России. Действительно, в российском обществе существует очень много людей, которые работают с утра до ночи, создают бизнесы, двигают науку, изобретают, ищут пути решения различных задач, не считаясь со временем. В российском мировосприятии эпектасис оформляется тем, что можно обозначить словом служение. Как лучшие образцы общественного поведения в общественной ткани России просматриваются служение науке (ученые), служение делу (предприниматели, менеджеры), служение Богу (религиозные деятели), служение Родине (солдаты и служилая бюрократия), служение семье (российские женщины), служение общественной нравственности (русские писатели). По большому счету, служение / эпектасис – это некий психо-поведенческий комплекс человека, заставляющий его усердно и творчески работать во благо общества в рамках избранной профессии.

Служение / эпектасис тесно связаны с чувством долга и интересом. Без долга или интереса эпектасиса не бывает. Позитивная мотивация личности при этом обеспечивается удовлетворением от сделанного, чувством, которое в эмоциональном плане очень близко божественной благодати. Данное чувство в высших своих проявлениях принимает форму восторга, близкого по остроте к оргазму, когда человек, достигнув искомого результата, вдруг начинает ощущать себя равным Богу. Достаточно хотя бы раз пережить это чувство в сильной форме, чтобы навсегда расставить для себя приоритеты, отнеся все прочее, кроме объекта служения, на второй план. Люди, охваченные эпектасисом, понимают, какой восторг скрывался за словами поэта: «Ай-да Пушкин, ай-да сукин сын!»

В принципе источник подобных эмоций был рассмотрен и в рамках постмодернистской философии, где он был отражен категорией «трансгрессия» (Крупкин, 2010, С.339). Трансгрессия – это выход субъекта за свои пределы, что обычно обеспечивается авто-деконструкцией ограничивающих его устремления его собственных ментальных структур. Ибо чаще всего предел задается индивиду его же внутренними ограничителями. И когда напряжение воли, или какое другое внутреннее действие «выбрасывает» человека за пределы подобного ограничения, резко делая «недостижимый» прежде абсолют мелкой относительностью, то следующая за этим эмоциональная эйфорическая волна его захлестывает и несет его некоторое время куда-то вдаль…

Отрицательная же мотивация для следования своему служению связана прежде всего с желанием личности избежать таких самооценок, как неудачник, бестолочь, неумеха. При отсутствии объекта служения у русских мужчин формируется комплекс неудовлетворенности собой, обычно сопровождающийся пьянством и деградацией личности. При этом, если прислушаться к пьяным разговорам, то многие из них крутятся вокруг следующих вечных тем: (1) было время когда я делал дело, и (2) я мог бы сделать многое, но мне не дали.

Таким образом, мы видим, что введенное понятие «эпектасис / служение» вполне сродственно российскому мировосприятию. Проводившиеся социологические исследования отношения российского населения к труду (Крупкин, 2010, С.259-261) также подтверждают данный вывод: наши люди готовы работать очень много и качественно. Высокие трудовые достоинства российского населения подтверждаются и успехами наших людей, выехавших на постоянное место жительства за рубеж. В частности, бывшие российские граждане в США занимают по доходам более высокое положение, чем другие иммигрантские сообщества, и даже чем коренные американцы (Крупкин, 2010, С.558).

Заключение

В заключение можно отметить, что похоже и Российская Православная Церковь озадачилась корректировкой своей парадигмы по отношению к захватывающему человека труду: «В человеческую природу заложено стремление к развитию, совершенствованию. И чаще всего люди определяют степень своего развития, жизненной удачи по тому, какое положение в обществе они занимают. Поэтому стремление обрести более высокое положение диктуется самой природой человека, предрасположенной к развитию и совершенствованию.» (Патриарх Кирилл) И это хорошо, ибо чем больше общественных сил объединяются вокруг дела возвращения страны в Современность, тем выше вероятность успеха подобного усилия.

Литература

Альтшуллер Г.С., Шапиро Р.Б. О психологии изобретательского творчества. // Вопросы психологии.- 1956.- №6.- С.37-49.

Крупкин П.Л. Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления.- М.: Флинта: Наука, 2010.- 568с.

Крупкин П.Л. Архаизация – доминирующий тренд социальных изменений в России. // Научный эксперт.- 2009.- №7-8.- С.86-88.

Крупкин П.Л. Что же все-таки нам надо? // Русский журнал (Сетевой ресурс), 11.06.2009. URL:  http://russ.ru/pole/CHto-zhe-vse-taki-nam-nado (Дата обращения: 10.04.2010).

Кирилл, Патриарх. Патриаршее слово в Неделю Пятую Великого поста. // Русская Православная Церковь (Сетевой ресурс), 05.04.2009.- URL: http://www.patriarchia.ru/db/print/606641.html (Дата обращения: 10.04.2010).

Тихонравов Ю.В. История философии призвания. // Живой журнал (Сетевой ресурс), 06.08.2007.- URL: http://yuritikhonravov.livejournal.com/31940.html (Дата обращения: 10.04.2010).

(Автор: Крупкин П.Л.)

Опубликовано: Крупкин П.Л. О лидерстве в современности: эпектасис. // Формирование и развитие социально-технологической культуры специалиста / Под ред. проф. В.П. Бабинцева. Белгород: Константа, 2010. 296 с. – С.120-125.

Введение

В основных политико-философских сочинениях Николо Макиавелли (1469-1527) используется ряд понятий, смысл которых особо не определяется в самих текстах, но сами эти понятия, тем не менее, являются важными в качестве опорных для теоретических конструктов флорентинца. Таковыми понятиями, например, являются термины «единство», «свобода», «общее благо» и некоторые другие. Подобный подход был, по-видимому, обусловлен тем, что автор считал данные термины общепонимаемыми для своей целевой аудитории, т.е. смысл указанных понятий в значительной степени отражает политический аспект общественного сознания грамотных итальянцев начала 16-го столетия.

В настоящей работе я попробую восстановить значения некоторых из данных категорий, которыми их наделял сам Макиавелли, т.е. сделаю попытку воссоздать некоторые фрагменты политико-социального аспекта его МойМира [1]. При этом я буду опираться на основные тексты Макиавелли [2], посвященные политической теории, и имеющиеся в данных текстах контексты использования изучаемых слов.

В тех случаях, когда мне будет важно отчеркнуть использование термина в том смысле, который в него вкладывал сам Макиавелли, я буду использовать заглавную М с двоеточием перед символом. Например, М: единство будет обозначать слово единство в смысле Макиавелли. Для обозначения самого Макиавелли я далее также тоже буду использовать заглавную букву М.

Общая рамка Политического Макиавелли

В качестве основы для контекстного анализа слабо определенных понятий политической теории М имеет смысл восстановить в памяти общую схему взаимосвязей использованных им социально-политических категорий, начиная с тех, которые он достаточно ясно и хорошо проговорил.

Основной политической единицей в размышлениях М является город-государство (далее также – «полис»). Большие страны, такие как Французское, или Неаполитанское королевства, находятся на периферии его МойМира.

Первичность города по отношению к стране в качестве геосоциорной [3] основы государственности сквозит в его текстах повсюду. Вот, например, цитата из (Г: V): «Если … завоеванное государство с незапамятных времен живет свободно и имеет свои законы, то есть три способа его удержать. Первый – разрушить; второй – переселиться туда на жительство; третий – предоставить гражданам право жить по своим законам, при этом обложив их данью и вверив правление небольшому числу лиц, которые ручались бы за дружественность государю.» Казалось бы, что рассматриваемым объектом здесь может являться и страна, если бы при этом в указанной цитате не проскочило бы действие «разрушить». И действительно, далее по тексту содержится «расшифровка» контекста данного действия: «Кто захватит город, с  давних пор  пользующийся свободой, и пощадит его, того город не пощадит.»

Полисы у М могут образовывать ассоциации, причем в основном за счет политического подчинения одним сильным полисом нескольких других (М: «завоевание государства»). Упоминает он также и отношения союзничества, причем активного союзничества вплоть до взаимопомощи вооруженными отрядами.

Дополнительным к рассмотренным, но в значительной степени периферийным политическим объектом, у М является то, что имеет смысл обозначить словом «баронство». Баронство – это замок феодала, имеющего под своим подчинением вооруженный отряд, который живет за счет крестьянских общин по соседству. Заметим, что данный объект лишь проскальзывает в текстах М (см., например, Р: LV, где он назывался М: поместьем, а владельцы его звались М: дворянами, или Г: IV, где обсуждаются М: бароны Французского королевства). Вырожденный случай подобных единиц, у которых отсутствует вооруженный отряд, – поместье, М в свое рассмотрение не принимает.

Любая М: страна образуется за счет ассоциации полисов и баронств. При этом наличие в стране значимого количества баронств по М привносит необходимость автократии (М: единовластия): «Однако самыми вредными из них являются те, которые помимо указанных поместий владеют замками и имеют повинующихся им подданных. И теми и другими переполнены Неаполитанское королевство, Римская область, Романья и Ломбардия. Именно из-за них в этих странах никогда не возникало республики и никогда не существовало какой-либо политической жизни: подобная порода людей – решительный враг всякой гражданственности. В устроенных наподобие им странах при всем желании невозможно учредить республику. Если же кому придет охота навести в них порядок, то единственным возможным для него путем окажется установление там монархического строя.» (Р: LV). Из данной цитаты в частности видно, что наряду с автократиями в МойМире М существуют и республики. Он также различает автократии как наследственные и новые (Г: I). Последние образуются либо путем завоевания, либо путем государственного переворота.

В политическом мире М война является естественным и очень частым действием (см., например, Г: III). В текстах М можно найти разное отношение политических субъектов по отношению к войне. Есть те, кто нацелен на экспансию – на завоевание и подчинение себе других полисов / стран. Есть те, кто нацелен на сохранение statu quo, и мира для себя. И поскольку первые всегда есть в наличии, то силовая часть политики в мире М нескончаема, порождая вокруг себя деятельность по образованию союзов, концентрированию ресурсов для войны, а также различного рода военному предпринимательству, ведущемуся кондотьерами.

Другой аспект политики всплывает из социальной стратификации М. М отмечает, что в каждом полисе всегда наличествует знать и народ. В стране / полисе может также быть автократор, или претендент на единовластие. Есть также бароны и кондотьеры, имеющие в подчинении военные отряды. Все вышеотмеченное М рассматривает в качестве возможных политических субъектов (далее также – агентов) разной степени активности. Интересно отметить, что крестьянские общины совершенно исключены из политического мира М.

Политическая мощь (далее также – могущество) агентов по М определяется прежде всего военной силой, и потом уже умом и доблестью. Тут следует обратить внимание, что в своих политико-теоретических трудах М выводит на периферию своего рассмотрения деньги, как фактор могущества, хотя кое-где их важность для мощи агента у него все же проскальзывает. И вообще, экономические вопросы почему-то выведены М за пределы основного потока своих теоретических рассуждений / описаний. В то же время в «Истории Флоренции» экономические интересы агентов в качестве их политических драйверов [4] часто проговорены достаточно явно. Также явно указана экономическая подоплека военной деятельности и в трактате М «О военном искусстве».

Рассмотрим далее некоторые особенности употребления М термина государство. Во-первых, М: государство в общем случае имеет отношение к стране, хотя в большинстве случаев под данным понятием М имеет в виду именно полис. Во-вторых, М провозглашает возможность создания нового государства, например, путем государственного переворота, т.е. в понимании М государства являются исторически обусловленными политическими структурами с достаточно коротким жизненным циклом, которые могут рождаться и погибать достаточно быстро. И это вне зависимости от того, что базовые социальные структуры таких государств (расположение, население, порядки) остаются при таких пертурбациях практически неизменными. В третьих, М подчеркивает важность роли учредителя государства, которым в его представлении обычно выступает некий доблестный автократор [5], хотя он в (Р: VI) и привел историю генезиса Венецианской республики, в котором подобного автократора-учредителя не было.

В заключение заметим, что общая арена европейской политики в понимании М хорошо укладывается в тот формат, который предложен для того времени в книге (Тилли, 2009). В Европе того времени можно выделить экономически развитые области, которые занимали полосу от Северной Италии до Фландрии и Нидерландов, захватывая юг Германии, а также долины Рейна и Роны. Данная развитая полоса была окружена менее развитыми периферийными монархиями (типа уже упоминавшихся здесь Французского и Неаполитанского королевств). В развитой полосе полисы того времени по своему политическому и военному могуществу были сравнимы как с соседскими баронствами, так и с периферийными королевствами, что делало их агентами европейской политики первого ряда. А некоторые полисы умудрялись даже организовывать собственные империи (Венеция).

Основные агенты в Политическом Макиавелли

Знать полиса в описаниях М представляет собой семейные кланы, связанные друг с другом разнообразными отношениями – от дружбы и союзничества до смертельной вражды. Обычно это достаточно обеспеченные ресурсами сообщества, включающие в себя вооруженные отряды. Экономика знатного клана у М не раскрывается, и какая-либо информация об этом круге вопросов в его сочинениях отсутствует. Есть лишь упоминания о том, что знатные кланы наряду с достаточно просторными домами-дворцами во Флоренции обычно имеют в своей собственности также и сети укрепленных замков в окрестности города.

Основные мотивы политического действия знатных кланов (помимо чисто ситуационных, следующих логике развития событий) – это честолюбие и гордыня. Знатные кланы часто и легко нарушают законы, терроризируя тех, кто слабее, они также легко «срываются» и во вражду друг к другу. Вот «жанровая сценка» из итальянских нравов того времени, описанная М: «Среди наиболее видных семейств Пистойи выделялись Канчельери. Случилось, что Лоре, сын мессера Гульельмо, и Джери, сын мессера Бертакки, оба члены этого семейства, повздорили за игрой, и Лоре нанес Джери легкую рану. Это происшествие огорчило мессера Гульельмо, который, надеясь дружелюбием поправить дело, лишь ухудшил его, когда велел сыну пойти к отцу раненого и просить у него прощения. Лоре повиновался отцу, однако этот гуманный поступок нисколько не смягчил жестокого сердца мессера Бертакки, который велел своим слугам схватить Лоре и для еще большего поношения на кормушке для скота отрубить ему руку. При этом он сказал: «Возвращайся к своему отцу и скажи ему, что раны лечатся железом, а не словами!»» (Ф: II, XVI). Напомню, что данное действие послужило отправной точкой для продолжительного гражданского противостояния во Флоренции (партии «черных» и «белых») со значительными людскими, ресурсными и статусными потерями для враждующих сторон. При этом следует отметить, что из того, как М преподносит эту информацию, а также из других его описаний частных событий итальянской жизни, можно сделать вывод об обычности подобного рода решений и поступков знатных людей по отношению и к друг другу, и к нижестоящим на социальной лестнице. «Флоренция в то время находилась в довольно печальном положении, ибо гвельфский нобилитет обнаглел и совершенно не боялся должностных лиц республики. Каждодневно совершались убийства или другие насилия, тех же, кто все это творил, невозможно было покарать, так как они являлись любимчиками того или иного нобиля.» (Ф: II, XI) «Не проходило дня, чтобы кто-нибудь из пополанов не потерпел обиды, воздать же за нее законы и должностные лица были бессильны, ибо любой нобиль с помощью родичей и друзей имел возможность противостоять приорам и капитанам (должностным лицам города, следящим за порядком и законностью – ПК).» (Ф: II, XII) «В качестве частных граждан они (городская знать Флоренции – ПК) не признавали никакого равенства, занимая должности, желали действовать самовластно, и каждый день так или иначе проявляли свою наглость и высокомерие. Такое их поведение возмущало народ, который жаловался, что, свергнув одного тирана, породили целую тысячу.» (Ф: II, XXXIX)  «… Вам (воображаемое М обращение Пьетро Медичи к верхушке клана Медичи) мало того, что вы в нашем городе властвуете, что вам, незначительному меньшинству, даны все почести, все главные должности, все преимущества, которые обычно распределялись между очень многими гражданами; мало вам и того, что вы поделили между собой имущество врагов, и того, что вы можете взваливать на чужие плечи все бремя общественных расходов, а сами, свободные от этого бремени, наслаждаетесь всеми преимуществами власти, – вам надо еще донимать всех и каждого всеми возможными обидами и притеснениями. Вы отнимаете у соседа его добро, торгуете правосудием, избегаете какой бы то ни было гражданской ответственности, притесняете мирных людей и поддерживаете наглых сеятелей раздора. Не думаю, чтобы где-нибудь в Италии можно обнаружить столько примеров насилия и алчности, сколько их в нашем городе.» (Ф: VII, XXIII)

Напряжение «полисная знать – народ» представляется одним из главных политических напряжений у М: «Ибо нет города, где не обособились два эти начала (знать и народ – ПК): знать желает подчинять и угнетать народ, народ не желает находиться в подчинении и угнетении; столкновение же этих начал разрешается  трояко: либо единовластием, либо беззаконием, либо свободой.» (Г: IX) «Оставалась незамиренной лишь одна вражда, естественным образом существующая в каждом государстве, – вражда между знатью и народом, ибо народ хочет жить по законам, а знать стремится им повелевать, и поэтому согласие между ними невозможно.» (Ф: II, XII) В этих цитатах чувствуется глубокая симпатия М к такому социальному объекту, как народ, что заставляет присмотреться к данному понятию в его МойМире чуть внимательней, чему будет посвящен следующий раздел.

Помимо полисных знати и народа у М несомненной политической субъектностью обладают М: государи / автократоры – те лица, которые захватывают единоличную власть в полисе / стране. При этом автократор у М выступает в качестве достаточно самостоятельного и независимого агента, хотя необходимость поддержки каких-то мощных в политическом плане структур и кланов для захвата и удержания власти практически всегда присутствует в рассуждениях М на уровне фона, и иногда даже проговаривается явно [6]. Но то, что автократор должен бы быть руководителем клана хотя бы для того, чтобы иметь верных людей для управления захваченным хозяйством – об этом у М мне не удалось найти не слова. М скорее отстаивает модель, в рамках которой автократор должен рекрутировать себе помощников из покоренного полиса: «… я  желал бы напомнить государям, пришедшим к власти с помощью части граждан, что следует вдумываться в побуждения тех, кто тебе помогал, и если окажется, что дело не в личной приверженности, а в недовольстве прежним правлением, то удержать их дружбу будет крайне трудно, ибо удовлетворить таких людей невозможно. Если на примерах из древности и современной жизни мы попытаемся понять причину этого, то увидим, что всегда гораздо легче  приобрести дружбу тех, кто был доволен прежней властью  и потому враждебно встретил нового государя, нежели сохранить дружбу тех, кто был недоволен прежней властью и потому содействовал перевороту.» (Г: XX) «Об уме правителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает; если это  люди преданные и способные, то можно всегда быть уверенным в его мудрости, ибо он умел распознать их способности и удержать их преданность.» (Г:XXII)

Такие политические агенты, как сельские бароны, находятся на периферии МойМира М. В принципе в текстах М можно найти указания на то, что бароны по повадкам близки к городской знати, но гораздо менее склонны уважать интересы других и легче применяют насилие. В частности, выше уже приводилась цитата из (Р: LV) о невозможности республиканского управления в стране с большим количеством баронов.

Кондотьерам (руководителям наемных военных отрядов) М уделил гораздо больше внимания, но ничего хорошего по их поводу он не сказал.

М: Народ

В политико-теоретических трудах М народ представлен достаточно целостным политическим агентом, который активно влияет на ситуацию на политическом поле полиса. В то же время вопрос устройства субъектности больших групп людей там остается практически не раскрытым. Данный вопрос был лишь слегка затронут в «Рассуждениях …» следующим образом: «… народные  недовольства легко устранимы – в тех случаях, когда у народа нет вождей. Ибо не существует ничего более ужасного, чем разнузданные, лишенные  вождя массы, и вместе с тем – нет ничего более беспомощного: даже если народные массы вооружены, их несложно будет успокоить при условии, что тебе удастся уклониться от их первого натиска; ведь когда горячие головы малость поостынут и все разойдутся по домам, каждый начнет сомневаться в своих силах и позаботится о собственной безопасности, либо обратившись в бегство, либо пойдя на попятный. // Вот почему взбунтовавшимся массам, если они только желают избегнуть подобной опасности, надобно сразу же избрать из своей среды вождя, который бы направлял их, поддерживал их внутреннее единство и заботился об их защите.» (Р: LVII) Из этого видно, что представления М о «механике субъектности» народа были гораздо более богатыми, чем он это показал в своих основных теоретических текстах.

Также слабо в данных текстах представлено его понимание социальной структуры народных масс. Только в одном месте «Государя» промелькнуло указание на внутреннюю структуру М: народа: «Уважая цехи, или трибы, на которые разделен всякий город, государь должен участвовать иногда в их собраниях …» (Г: XXI) Гораздо больше информации по социальной структуре М: народа и устроению его политической субъектности можно найти в «Истории Флоренции». Там можно найти указание на стандартность организации самоуправления жителей города по кварталам (месту жительства) и цехам (обеспечивающие сообщества [7]), которые имеют в качестве органов управления обычно выборную старшину. Именно данная старшина, будучи естественными народными лидерами, как правило и представляет собой народ в понимании М.

М представлял себе и более глубокое структурирование М: народа. Вот как он описывает внутрицеховое расслоение жителей Флоренции: «… среди цехов были и более, и менее важные, они разделились на старшие и младшие, причем семь цехов считались, старшими, а четырнадцать – младшими. Вследствие такого разделения, а также других упоминавшихся выше причин усилилось самовластие капитанов гвельфской партии. Магистратура эта всегда находилась в руках старых гвельфских фамилий, и капитаны из этих фамилий покровительствовали гражданам, состоящим в старших цехах, и угнетали членов младших цехов и их защитников: отсюда и проистекали все беспорядки, о которых мы повествовали.» (Ф: III, XII) Как видно из представленной цитаты, в городе фактически существовала иерархия цехов [8]>, причем городская знать во многом смыкалась с народной (пополанской – от popolo – народ) политической верхушкой – «жирным народом» (popolo grasso – Ф: II, Ссылка 15) – владельцами «профильных» цеховых мастерских и торговых предприятий, которые в основном и поставляли кадры на верхние посты народного самоуправления [9]. Городские низы при этом назывались «тощим народом» (popolo minuto – Ф: II, Ссылка 15).

Дальнейшее представление о понимании М социальной стратификации народа Флоренции можно получить из продолжения приведенной выше цитаты: «Когда установилось разделение на цехи, оказалось, что многие ремесла, которыми занимается мелкий люд и низы, не получили своего цеха: их подчинили тем цехам, к которым они были ближе по своим занятиям. И когда они были недовольны своим непосильным трудом или считали себя обиженными, хозяевами, жаловаться им приходилось главе того цеха, которому они были подчинены, а он, как они считали, никогда не выносил правильного решения. Среди цехов больше всего подчиненных людей включал и включает в себя цех шерстяников. Он же и является самым могущественным, занимает среди цехов первое место, кормил и доныне кормит своим ремеслом большую часть мелкого люда и черни.» (Ф: III, XII) Попытки низов и «непрофильных» мастеров организоваться в дополнительные цеха пресекались «профильными» пополанами политическими и силовыми методами. Например, организация трех дополнительных цехов, которая была достигнута по итогам восстания низов во 2-й половине XIV столетия (Ф: 3, VIII- XVIII) продержалась очень недолго – как только «профильные» пополаны собрались с силами, они тут же отменили все те уступки городским низам и «непрофильным» мастерам, на которые они ранее дали согласие в условиях кульминации восстания. И вообще, из подобных описаний городских восстаний и смут у М можно определить его социальные симпатии, которые находятся главным образом на стороне средних пополанов. «Жирные» пополаны с точки зрения М часто оказывались слишком неумеренными в своих амбициях и честолюбии, а «тощим» не хватало происхождения и выучки (благородства).

Так мы подходим к пониманию того, что М называл в своих сочинениях термином «народ». Оттолкнемся здесь от следующих цитат: «… народ всегда стремится к двум вещам: во-первых, отомстить тем, кто оказался причиной его рабства, во-вторых, вновь обрести утраченную свободу.» (Р: XVI) «А если мы посмотрим на цели людей благородных и людей худородных, то, несомненно, обнаружим, что благородные изо всех сил стремятся к господству, а худородные желают лишь не быть порабощенными и, следовательно, гораздо больше, чем гранды, любят свободную жизнь, имея меньше надежд, чем они, узурпировать общественную свободу. Поэтому естественно, что когда охрана свободы вверена народу, он печется о ней больше и, не имея возможности сам узурпировать свободу, не позволяет этого и другим.» (Р: V) В этих цитатах четко просматривается представление М о глубинной сродственности понятий «народ» и свобода». Т.е. М: народ – это те, кто имманентно противостоят стремлению к тирании верхов. Это те, кто с одной стороны не слишком амбициозен в единоличных устремлениях, а с другой стороны – в достаточной степени доблестен. Это те, кто может (и способен) объединить свои ресурсы с другими такими же, как они, чтобы оказаться в силах пресечь поползновения знати на тиранию и угнетение. Так от М: народа отсекаются и клиентела полисной знати с одной стороны, и городские низы [10] с другой. И остается там лишь то, что (начиная с Аристотеля) обычно передают метафорой «средний класс» [11].

Заметим, что вышеприведенный концепт неявно базируется на понятии «делиберации» – способности людей к согласованию интересов и объединению ресурсов в борьбе с более сильным противником. По своей вмененной логике делиберация сразу же выводит на проблематику того, что М называл словом «единство», и что будет рассмотрено далее по тексту. И, как будет видно по результатам данного рассмотрения, если само М: единство в политико-теоретических трудах М еще присутствует, то механизмы его обеспечения у М практически не обсуждаются.

Представление Макиавелли о времени

Представления М о времени хорошо вскрываются следующей цитатой: «Когда я вспоминаю о том, какие почести воздаются древности и сколь часто, – оставляя сейчас в стороне многие другие примеры, – обломок какой-нибудь античной статуи покупается за огромные деньги, чтобы держать его подле себя, украшать им свой дом и выставлять его в  качестве образца для подражания  всем  тем, кто занимается таким же искусством, и как эти последние затем изо всех сил стараются воспроизвести его во всех своих произведениях; и  когда я, с другой стороны, вижу, что доблестнейшие деяния, о которых нам повествует история, совершенные в древних царствах и республиках царями, полководцами, гражданами, законодателями и другими людьми, трудившимися на благо отчизны,  в наши дни вызывают скорее восхищение, чем подражание, более того, что всякий их до того сторонится, что от прославленной древней доблести не осталось у нас и следа, – я не могу всему этому не изумляться и вместе с тем не печалиться. Мое изумление и печаль только еще больше возрастают оттого, что я вижу, как при несогласиях, возникающих у людей в гражданской жизни, или при постигающих их болезнях они постоянно обращаются к тем самым решениям и средствам, которые выносились и предписывались древними. Ведь наши гражданские законы являются не чем иным, как судебными решениями, вынесенными древними юристами. Будучи упорядоченными, решения эти служат теперь руководством для наших юристов в их судебной практике. Точно так же и медицина является не чем  иным, как опытом древних врачей, на котором основываются нынешние врачи, прописывая свои лекарства. Однако, как только дело доходит до учреждения республик, сохранения государств, управления королевствами, создания армии, ведения  войны, осуществления правосудия по отношению к подданным, укрепления власти, то никогда не находится ни государя, ни республики, которые обратились бы к примеру древних. Я убежден, что проистекает это не столько от слабости, до которой довела мир нынешняя  религия, или же от того зла, которое причинила многим христианским городам и странам тщеславная праздность, сколько от недостатка подлинного понимания истории, помогающего при чтении сочинений историков получать удовольствие и вместе с тем извлекать из них тот смысл, который они в себе содержат. Именно от этого проистекает то, что весьма многие читающие исторические сочинения с интересом воспринимают разнообразие описываемых в них происшествий, но нимало не помышляют о подражании им, полагая таковое подражание делом не только трудным, но вовсе невозможным, словно бы небо, солнце, стихии, люди изменили со времен античности свое движение, порядок и силу.» (Р: Вступление). Видно, что М считает время неизменным: весь опыт античности применим, по его мнению, к текущим делам, и не требует при этом никаких особых адаптаций.

Если к описанному выше представлению применить понятия «пространство опыта» и «горизонт ожиданий» (Крупкин, 2010, С.60-61), то получится, что у М второе практически целиком определяется первым. Т.е. чувство времени у М вполне традиционное, и никакого «прогресса» в себя не включает. Но не включает оно в себя также и «регресса» – хоть М и «жалуется» достаточно регулярно на «ухудшение нравов» по сравнению с древностью, но он не считает это дело сущностно непоправимым. Его «Государь» фактически посвящен осмыслению возможности технологий возврата / воспитания общественной доблести через учреждение государства единоличного правления мудрого и желающего людям добра автократора.

Народные обычаи, законы и социальные изменения

В свете вышесказанного становится интересным разобраться с пониманием М проблематики того, что сейчас стало принято называть социальными институтами – тех законов, понятий, обычаев, социальных норм, которые во многом определяют жизнь людей в обществе. Здесь следует сразу же отметить, что М особо не разъясняет смысл используемых им слов этого направления («законы», «порядки», «обычаи», «установления»), хотя и использует их в своих рассуждениях.

Для начала контекстного распознавания смысла понятий обратим внимание на следующие различения, сделанные М: «… города имели различные основы, разные законы и строй.» (Р: II)  «Но если законы в городе меняются в зависимости от обстоятельств, то порядки его не меняются никогда или меняются крайне редко. Вследствие сего одних новых законов еще недостаточно, ибо их ослабляют нерушимые порядки.» (Р: XVIII) Так в теории М проявляется минимум два институциональных слоя, определяемых как наличествующими законами, так и существующими в социуме порядками (обычаями, установлениями).

Законы с одной стороны представляются М в качестве средства оперативного управления обществом и государством – наряду с силовыми структурами: «Основой же власти во всех государствах – как унаследованных, так  смешанных и новых – служат хорошие законы и хорошее войско.» (Г: XII) «Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: во-первых, законами, во-вторых, силой.» (Г: XVIII) С другой стороны М четко понимает «дополнительность», «пограничность» законов по отношению к существующим в обществе обычаям: «Там, где что-либо совершается хорошо само собой, без закона, в законе нет надобности; но когда добрый обычай исчезает, закон сразу же делается необходимым.» (Р: III)

Так обозначается логика «движения» институтов в понимании М. Люди ведут себя в соответствии с установленными и проверенными временем обычаями. Однако в их практической деятельности регулярно возникают новые ситуации, которые имеющимися обычаями не покрываются (или, как частный случай сказанного, «святость» имеющегося обычая начинает ставиться под сомнение какой-то влиятельной группой населения). Порождаемые так конфликты приводят к появлению новых законов, которые со временем, через рутинизацию общественных практик, «впечатывают свой образ» в общественные порядки и обычаи. «… добрые примеры порождаются хорошим воспитанием, хорошее воспитание – хорошими законами, а хорошие законы – теми  самыми смутами, которые многими необдуманно осуждаются.» (Р: IV)

Понимание специфики институциональной основы «нижнего слоя» (М: обычаев, М: порядков) с точки зрения М совершенно необходимо для любого автократора в плане удержания им захваченной власти: «…наследному государю, чьи подданные успели сжиться с правящим домом, гораздо легче удержать власть, нежели новому, ибо для этого ему достаточно не преступать обычая предков и в последствии без поспешности применяться к  новым  обстоятельствам.» (Г: II) «…удержать завоеванное нетрудно, в особенности если новые подданные и раньше не знали свободы. Чтобы упрочить над ними  власть, достаточно искоренить род прежнего государя, ибо при общности обычаев и сохранении старых порядков ни от чего другого не может произойти  беспокойства.» (Г: III) «Кто захватит город, с давних пор пользующийся свободой, и пощадит его, того город не пощадит. Там всегда отыщется повод для мятежа во имя свободы и старых порядков, которых не заставят забыть ни время, ни благодеяния новой власти. Что ни делай, как ни старайся, но если не разъединить и не рассеять жителей города, они никогда не забудут ни прежней  свободы, ни прежних порядков и при первом удобном случае попытаются их возродить.» (Г: V) «И всегда легче сохранить такую власть, которая за давностью времени уже не вызывает зависти, чем создать новую, которую нетрудно по любому поводу опрокинуть.» (Ф: VII, XXIV)

Силу влияния обычаев на активность людей М понимает через воздействие на их решения устоявшихся привычек и социальных рутин: «…человек не может заставить себя свернуть с пути, на котором он до того времени неизменно преуспевал.» (Г: XXIV), которые дополняются социальным давлением общества через социально-психологический механизм конформности: «… человек, не желающий подчиняться общему правилу, стал бы для всех и каждого предметом порицания и презрения. … Так и дед мой испугался нравов, отступил от древних образцов и подражал им в тех вещах, где он мог это делать, обращая на себя меньше внимания.» (В: I) Так социум стабилизирует свои порядки и обеспечивает их инерционность в изменениях, которая была отмечена выше.

Выше было также отмечено, что М прекрасно понимал необходимость регулярного изменения порядков и обычаев в их адаптации к изменяющимся условиям жизни. И действительно, «фортуна непостоянна, а человек упорствует в своем образе действий, поэтому, пока между ними согласие, человек пребывает в благополучии, когда же наступает разлад, благополучию его приходит конец.» (Г: XXIV) Так он подошел вплотную к проблематике внесения изменений в социальные институты, многие моменты чего он проговорил в своих теоретических трудах явно. При этом (как уже отмечалось) М вполне понимал ограниченность законотворчества для воздействия на общественные порядки. Понимал он также и то, что у реформатора нет в руках другого орудия для воздействия на обычаи и нравы, чем законодательство. Поэтому он и считал успешную реформаторскую деятельность высочайшим искусством: «Между тем ничто так не прославляет государя, как введение новых законов и установлений.» (Г: XXVI)

Во множестве случаются у М и ссылки на высочайшую степень риска любых социальных реформ: «… такие пусть и незначительные перемены могут погубить даже самую могущественную республику или королевство.» (Ф: I, IV) При этом им четко обозначается и источник риска – все тот же «человеческий фактор», возникающий из наличия институциональной инерции, обеспечиваемой естественным консерватизмом значительных слоев населения в любом обществе, недовольство которых переменами возбуждается и возглавляется теми, кто от этих перемен проигрывает: «… переустройства всегда связаны с опасностью, ибо  значительная часть людей никогда не соглашается на  новый закон, устанавливающий в городе новый порядок, если только необходимость не докажет им, что без этого не обойтись. А так как такая необходимость никогда не возникает без опасности, то может легко случиться, что республика падет еще до того, как будет приведена к совершенному строю.» (Р: II) «А надо знать, что нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми. Кто бы ни выступал с подобным начинанием, его ожидает враждебность тех, кому выгодны старые порядки, и холодность тех, кому выгодны новые. Холодность же эта объясняется отчасти страхом перед противником, на чьей стороне – законы; отчасти недоверчивостью людей, которые на самом деле не верят в новое, пока оно не закреплено продолжительным опытом. Когда приверженцы старого видят возможность действовать, они нападают с ожесточением, тогда как сторонники нового обороняются вяло, почему, опираясь на них, подвергаешь себя опасности.» (Г: VI)

Вследствие этого М совершенно не видел народ в качестве субъекта реформ вследствие его вмененного консерватизма, ибо «народ не способен создать определенный порядок, не имея возможности познать его благо по причине царящих в народе разногласий, но когда благо сего порядка народом познано, он не согласится с ним расстаться.» (Р: IX) Наиболее эффективным субъектом реформ по М является мудрый автократор, но не исключает М и альтернативного пути – постепенного самоустроения общества: «Такого рода города имели различные основы, разные законы и строй. Некоторые из них еще при своем основании или же вскоре после него получали законы от одного человека, и притом сразу. Так, от Ликурга получили законы спартанцы. Другие, как Рим, получали их от случая к случаю, постепенно, в зависимости от обстоятельств. Подлинно счастливой можно назвать ту республику, где появляется человек столь мудрый, что даваемые им законы обладают такой упорядоченностью, что, подчиняясь им, республика может, не испытывая необходимости в их изменении, жить спокойно и безопасно. Известно, что Спарта свыше восьмисот лет соблюдала свои законы, не извращая их и не переживая  гибельных смут. Несколько менее счастлив город, который, не обретя умного и проницательного устроителя, вынужден устраиваться сам собой. … Те же города, которые – пусть даже они и не обладают совершенным политическим строем – имеют добрую основу, способную к улучшениям, могут при благоприятном стечении обстоятельств достичь совершенства.» (Р: II)

В принципе М вплотную подошел к идее о важности активно действующих меньшинств в организации преобразований социальных институтов (ибо М: устроитель – это вырожденный случай именно такого меньшинство), но тем не менее он не зафиксировал данную идею вербально. Так и «подвис» у него в безвестности и неотрефлексированности субъект устроения города, которому «не повезло» с М: устроителем, и который потому «вынужден устраиваться сам собой».

М: Единство

Посмотрим теперь на еще одно понятие политической теории М, которое используется им в текстах без особой явной «расшифровки» – на единство. Как будет показано ниже, данное понятие достаточно важно для понимания теоретических конструктов М, но нигде он не обсуждает это явным образом. Так что и здесь, как и для многих других случаев, я могу лишь заключить о достаточно широкой «понимаемости» данной категории М среди образованных людей его времени.

Важность понятия М: единство для взглядов М проявляется, например, в следующих фразах: «… если какой-либо урок полезен гражданам, управляющим республикой, так это познание обстоятельств, порождающих внутренние раздоры и вражду, дабы граждане эти, умудренные пагубным опытом других, научились сохранять единство.» (Ф: Предисловие) «… если бы Флоренции … выпало счастье обрести такой образ правления, при котором она сохраняла бы единство, – я даже не знаю, какое государство, современное или древнее, могло бы считаться выше ее: столько бы достигла она в военном деле и в мирных трудах.» (Ф: Предисловие) И из его формулировки различия общественных результатов по итогам политических раздоров граждан в сравнительном рассмотрении республик Рима и Флоренции не может следовать никакого другого вывода, кроме того, что в республиканском Риме М: единство было более значимой ценностью, сильнее воздействующей на поведение людей, чем во Флоренции: «Глубокая и вполне естественная вражда, существующая между пополанамн и нобилями и порожденная стремлением одних властвовать и нежеланием других подчиняться, есть основная причина всех неурядиц, происходящих в государстве. Ибо в этом различии умонастроений находят себе пищу все другие обстоятельства, вызывающие смуты в республиках. Именно оно поддерживало раздоры в Риме, и оно же … поддерживало их во Флоренции, порождая, однако, в обоих этих городах различные последствия. Противоречия, возникавшие с самого начала в Риме между народом и нобилями, приводили к спорам; во Флоренции они выливались в уличные схватки. В Риме им ставило пределы издание нового закона, во Флоренции они заканчивались лишь смертью или изгнанием многих граждан. В Риме они укрепляли военную доблесть, во Флоренции она из-за них бесповоротно угасла. В Риме от равенства граждан между собою они привели их к величайшему неравенству; во Флоренции от неравенства они низвели их к равенству, вызывающему лишь горькое изумление. Это различие в следствиях следует объяснять различием в целях, которые ставили себе оба народа. Ибо народ римский стремился пользоваться той же полнотой власти вместе с нобилитетом, флорентийский же народ хотел править государством один, без участия нобилей. И так как стремления римского народа были более разумны, нобили легче переносили чинимые им обиды и большей частью уступали, не прибегая к оружию, так что после некоторого спора издавался по общей договоренности закон, и удовлетворявший народ, и сохранявший за нобилями их прежнее положение в государстве. Напротив, устремления флорентийского народа были столь же оскорбительны, сколь и несправедливы, так что дворянство старалось защищать себя, увеличивая свои военные силы, а из-за этого гражданская распря кончалась кровопролитием и изгнанием побежденных. Законы же, издававшиеся после нее, имели целью отнюдь не общее благо, а только выгоду победителя.» (Ф: III, I) Данный вывод проговаривается чуть более явно в другом месте: «… смуты в Риме очень редко приводили к изгнаниям и еще реже – к кровопролитию. Никак нельзя называть подобные смуты губительными. Никак нельзя утверждать, что в республике, которая при всех возникавших в ней раздорах за такой долгий срок отправила в изгнание не более восьми – десяти граждан, почти никого не казнила и очень немногих приговорила к денежному штрафу, отсутствовало внутреннее единство.  … В самом деле, всякий, кто тщательно исследует исход римских смут, обнаружит, что из них проистекали не изгнания или насилия, наносящие урон общему благу, а законы и постановления, укрепляющие общественную свободу.» (Р: IV)

Свое уважение к общественному единству М продемонстрировал и общим своим неприятием распространенной в его время политической практики «разделяй и властвуй»: «… сомневаюсь, чтобы расколы когда-либо кончались добром; более того, если подойдет неприятель, поражение неминуемо, так как более слабая партия примкнет к нападающим, а сильная – не сможет отстоять город. … крепкая и решительная власть никогда не допустит раскола …» (Г: XX)

Размышляя об обеспечении общественного единства в государстве, М четко понимает принципиальную неустранимость конфликтов, связанных со столкновениями интересов как отдельных людей, так и групп людей. Вследствие этого он особое внимание уделяет необходимости создания адекватной социальной рамки для разрешения общественных конфликтов: «Но, прежде чем идти дальше, хочу я по обыкновению своему высказать несколько соображений насчет того, насколько ошибаются люди, полагающие, что в республике можно достичь единения. Верно, разумеется, что имеются разногласия, вредящие республике, а имеются и благоприятствующие ее существованию. Вредоносны для нее те, что приводят к возникновению враждующих между собой партий и групп; благоприятны – те, которые без этого обходятся. … И хотя невозможно помешать разногласиям между гражданами из разных партий, эти разногласия, если они не поддержаны их сторонниками, преследующими свои личные цели, не вредят государству, более того – они ему полезны, ибо для того, чтобы одолеть соперника, надо деяниями своими возвеличить республику, а, кроме того, соперники из разных партий еще и следят друг за другом, чтобы ни один не мог нарушить гражданских установлений.» (Ф: VII, I) При рассмотрении основного социального противоречия своей теории – противоречия между знатью и народом (данное противоречие обсуждалось выше в разделе «Основные агенты в Политическом Макиавелли») – М обращает особое внимание на условия гармонизации интересов различных общественных групп: «Ликург своими законами установил в Спарте имущественное равенство и неравенство общественных положений; там все были равно бедны; плебеи не обладали там честолюбием, ибо высокие общественные должности в городе распространялись на немногих граждан и плебс не подпускался к ним даже близко; аристократы же своим дурным обращением никогда не вызывали у плебеев желания завладеть этими должностями. Такое положение было создано спартанскими царями, которые, обладая самодержавной властью и будучи окруженными со всех сторон знатью, не имели более верного средства для поддержания своего достоинства, нежели предоставление плебсу защиты от всякого рода обид. Благодаря этому плебс не испытывал страха и не стремился к государственной власти; а так как у него не было государственной власти и он не испытывал страха, то тем самым не возникло соперничества между ним и Знатью, отпала причина для смут, и плебс и знать могли долгое время сохранять единство. Два важных обстоятельства обусловливали это единство: во-первых, в Спарте было мало жителей, и поэтому они могли управляться немногими; во-вторых, не допуская в свою республику иноземцев, спартанцы не имели случая ни развратиться, ни до такой степени увеличиться численно, чтобы для них стало невыносимым управляющее ими меньшинство.» (Р: VI) Таким образом, основными факторами социальной гармонизации по М были (1) закрытость общины от иностранцев, (2)  относительное имущественное равенство, (3) баланс численностей управляющего и управляемого классов, а также общее ограничение размера общины, (4) четкое распределение социальных и управленческих ролей в обществе, (5) строгая система социальных норм, считавшаяся всеми справедливой, (6) взаимоуважение основных интересов всех групп общества. Выше М было также упомянуто также то, что можно сформулировать как (7) приоритет общественного блага над эгоистическими устремлениями людей. При этом факторы (5-7) фактически являются следствием определенного качества общественных институтов, и во многом отражают такое социальное качество, как справедливость. Хоть М и не проговаривает данную категорию (справедливость) и ее взаимосвязи явным образом, тем не менее она вполне проявляема в логике его политико-теоретических работ, и даже содержится косвенным образом в ряде соответствующих высказываний.

В заключение замечу, что в части обеспечения «хорошего» качества общественных институтов очень значимой в понимании М является религия [12]: «… главам республики или царства надобно сохранять основы поддерживающей их религии. Поступая так, им будет легко сохранить государство свое религиозным, а следовательно, добрым и единым.» (Р: XII)

М: Свобода

Рассмотрение республиканской формы правления в теоретических трудах М во многом опирается на понятие «свободы». Его понимание данной категории вскрывается следующей цитатой: «… общие выгоды, которые проистекают из свободной жизни,  … заключаются  …  в  возможности  свободно пользоваться собственным  добром,  не  опасаться  за  честь  жены  и  детей,  не страшиться за свою судьбу …» (Р: XVI) Т.е. фактически М: свобода предстает неким вариантом ненасильственной справедливости в устроении общества, причем тексты М показывают, что данное качество характерно в его понимании исключительно для полисов (городов-государств). Для других же типов государств он данное качество не рассматривает.

Следующий интересный элемент данного понятия заключается в сильной его связи с социальными институтами. Общины, привыкшие к свободному самоуправлению, будут бороться за свое освобождение, даже если волею судьбы свобода у них была отнята успешным завоевателем: «… народ всегда стремится к двум вещам: во-первых, отомстить тем, кто оказался причиной его рабства, во-вторых, вновь обрести утраченную свободу» (Р: XVI); «Кто захватит город,  с  давних пор  пользующийся свободой, и пощадит  его, того город не пощадит» (Г: V); «… в республиках больше жизни, больше ненависти, больше жажды мести;  в них никогда не умирает и не может  умереть память о былой  свободе.» (Г: V) Если же община уже привыкла к тирании над собой, то она и не окажет сильного сопротивления своему завоевателю: «Следует принять за непреложную истину, что развращенный город, живущий под властью государя, даже если государь его гибнет вместе со всем своим родом, никогда не может обратиться к свободе.» (Р: XVII)  «Но  если город или страна привыкли стоять  под властью  государя, а род его истребили, то жители  города не так-то легко возьмутся за оружие, ибо, с одной стороны, привыкнув повиноваться, с другой – не имея старого государя, они не сумеют ни договориться об избрании нового, ни  жить свободно. Так что у  завоевателя будет достаточно  времени, чтобы  расположить их к себе и тем обеспечить себе безопасность.» (Г: V)

М четко видит в основе стремления полиса к свободе его экономическую конкурентоспособность: «Нетрудно понять, почему у народа возникает такая любовь к свободной  жизни. Ведь опыт показывает, что города увеличивают свои владения и умножают богатства, только будучи свободными.  … великими города делает забота не о личном, а об общем  благе.  А  общее  благо  принимается  в  расчет, бесспорно, только в республиках.» (Р: II, II) Дает здесь также свой вклад и стремление людей к защищенности: «… какие причины побуждают народ стремиться к свободе. Он обнаружит, что небольшая часть народа желает быть свободной, дабы властвовать; все же остальные, а их подавляющее большинство, стремятся к свободе ради своей безопасности.» (Р: XVI) Поэтому М считает народ более эффективным гарантом свободы, чем полисную знать: «когда охрана свободы вверена народу, он печется о ней больше и, не имея возможности сам узурпировать свободу, не позволяет этого и другим…» (Р: V)

Рассматривая историческую перспективу, М отмечает уменьшение количества свободных общин во времени: «Уроки истории учат также, какой вред наносит  народам  и  городам  рабство. Там, где теперь имеется всего лишь одна страна, о которой можно сказать, что она обладает свободными  городами,  в  древности  во  всех  странах  жило  множество совершенно свободных народов.» (Р: II, II) Причину такого оскудения свободного духа М видит прежде всего в христианстве: «А если наша религия и требует от нас силы, то лишь для того, чтобы мы  были в состоянии терпеть, а не для того, чтобы мы совершали мужественные деяния. Такой образ жизни сделал, по-моему, мир слабым и отдал его во власть негодяям: они могут безбоязненно распоряжаться в нем как угодно, видя, что все люди, желая попасть в рай, больше помышляют о том, как бы стерпеть побои, нежели о том, как бы за них расплатиться. И если теперь кажется, что весь мир обабился, а небо разоружилось, то причина этому, несомненно, подлая трусость тех, кто истолковывал нашу религию, имея в виду праздность, а не доблесть. Если бы они приняли во внимание то, что религия наша допускает прославление и защиту отечества, то увидели бы, что она требует от нас, чтобы мы любили и почитали  родину и готовили себя к тому, чтобы быть способными встать на ее защиту. Именно из-за такого рода воспитания и столь ложного истолкования нашей религии на свете не осталось такого же количества республик, какое было в  древности, и следствием сего является то, что в народе не заметно теперь такой же любви к свободе, какая была в то время.» (Р: II, II)

Среди современных ему государств М особенно отмечает в плане свободы полисы Германии: «Города Германии, одни из самых свободных, имеют небольшие округи, повинуются императору, когда сами того желают, и не боятся ни его, ни кого-либо другого из сильных соседей, так как достаточно укреплены для того, чтобы захват их всякому показался трудным и изнурительным делом. Они обведены добротными стенами и рвами, имеют артиллерии сколько нужно и на общественных складах держат годовой запас продовольствия, питья и топлива; кроме того, чтобы прокормить простой народ, не истощая казны, они заготовляют на год работы в тех отраслях, которыми живет город, и в тех ремеслах, которыми кормится простонародье. Военное искусство у них в чести, и они поощряют его разными мерами.» (Г: X) «Добродетель и благочестие народа очень хорошо видны в Германии, где они все еще очень велики. Именно добродетель и благочестие народа делают возможным существование в Германии многих свободных республик, которые так строго соблюдают свои законы, что никто ни извне, ни изнутри не дерзает посягнуть на их независимость. … В германских республиках существует обычай: когда надо получить и израсходовать из общественных средств определенное количество денег, магистраты и советы, обладающие в сказанных республиках полномочиями власти, облагают всех жителей города податью, равною одному-двум процентам от состояния каждого. И как только принимается подобное постановление, каждый, согласно порядкам своей земли, является к сборщикам подати; дав клятву уплатить должную сумму, он бросает в предназначенный для этого ящик столько денег, сколько велит ему совесть: свидетелем уплаты выступает только сам плательщик. Из этого можно заключить, как много добродетели и как много благочестия сохранилось еще у этих людей.» (Р: LV)

В заключение заметим, что М: свобода через М: равенство тесно связана с М: единством: «В хорошо устроенных республиках все общество – богато, а отдельные граждане – бедны.»  (Р: XXXVII) «Итак, пусть устанавливается республика там, где существует или создано полное равенство. И наоборот, пусть учреждается самодержавие там, где существует полнейшее неравенство.» (Р: LV) И несомненным является то, что личные симпатии флорентинца лежат на стороне республиканской формы правления: «… народное правление лучше правления самодержавного.» (Р: LVIII)  

Заключение

По результатам анализа текстов Макиавелли можно видеть, что флорентинец был большим сторонником республиканской формы правления, которую он однозначно видел осуществимой лишь в городах-государствах. В то же время он четко понимал наличие эволюционного давления на видимые ему социальные системы со стороны прямого военного насилия – различного рода завоевателей, являвшихся обычно узурпаторами свободы завоеванных ими общин (будь даже сами завоеватели свободными городами-республиками). Зафиксировав тенденцию уменьшения со временем количества свободных республик в известном ему мире, Макиавелли воспринял данный тренд как проблему, работа по всестороннему рассмотрению которой по факту просматривается во всех его текстах.

Зная высокие мобилизационные возможности полисов (поскольку он сам неоднократно был вовлечен в защиту Флоренции от различного рода нападавших), Макиавелли сфокусировался на том, что пускает доступные полису ресурсы в дело, на республиканском духе его жителей, на стойкости в стремлении народа к защите своей свободы. Обнаружив здесь наличие деградации, флорентинец начал смотреть различные возможности восстановления республиканского духа полиса до прежних высот. Так он пришел к проблематике изменения социальных институтов, как в части методов, так и в части заинтересованных социальных субъектов.

В плане выявления возможных агентов изменения общественных нравов анализ Макиавелли показал, что субъектом преобразований не может быть ни народ ни олигархия – самым эффективным реформатором может быть лишь единоличный правитель – автократор. В своей работе «Государь» Макиавелли сформулировал все свои наработки в плане успешного совершения реформ в полисе путем установления там единовластия мудрого реформатора. Рассмотрел он также во множестве и причины возможной неуспешности реформаторского проекта, отдав должное трудности изменения социальных институтов общества.

Литература

Аристотель. Политика. М.: АСТ: Хранитель, 2006. 393с.

Крупкин П.Л. Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления. М.: Флинта: Наука, 2010. 568с.

Макиавелли Н. История Флоренции. Л.: Наука, 1973. 293с.

Макиавелли Н. Государь. М.: Планета, 1990. 80с. URL: http://lib.ru/POLITOLOG/MAKIAWELLI/gosudar.txt (Дата обращения: 26.03.2010).

Макиавелли Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия // Никколо Макиавелли. Сочинения. СПб: Кристалл, 1998. С.131-133. URL: http://lib.ru/POLITOLOG/MAKIAWELLI/livij.txt (Дата обращения: 26.03.2010).

Макиавелли Н. О военном искусстве. СПб: Амфора, 1999. 252с. URL: http://www.litru.ru/?book=65156&description=1 (Дата обращения: 26.03.2010).

Розов Н.С. Динамическая концепция менталитета. // Идеи и идеалы. 2010. Т.1. №1(3).  С.60-79.

Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990-1992. М.: Территория будущего, 2009. 328с.

Комментарии

[1] Введенное здесь понятие МойМир близко тому, что в западной психологии принято обозначать термином Umwelt в традиции, восходящей к немецкому ученому Якобу фон Эйкскуллу (Jakob von Uexküll, 1909). МойМир индивида является следствием адаптации его сознанием себе реального мира в свете своего накопленного жизненного опыта, специфичность которого и определяет особенности видения и понимания индивидом реальности. (Крупкин, 2010. С.46).

[2] Ссылки на основные работы Макиавелли «Государь», «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», «История Флоренции» будут организованы следующим образом: (Г: Глава) – ссылка на текст указываемой главы в тексте (Макиавелли: Государь), (Р: Глава) – ссылка на соответствующую главу первой книги текста (Макиавелли: Рассуждения о первой декаде Тита Ливия), (Ф: Книга, Глава) для ссылок на текст «История Флоренции». Ссылки на вторую книгу «Рассуждений» будут организованы аналогично ссылкам на «Историю Флоренции».

[3] Здесь используется термин Ю.И. Семенова «геосоциор» – географический социально-исторический организм. (Крупкин, 2010. С.72).

[4] Драйвер – калька с англ. driver – то, что определяет направление приложения человеком (ил