Цитата из книги: (Бурлак С.А. Происхождение языка: Факты, исследования, гипотезы. М.: CORPUS, 2011. 480с.), из главы 2:

Чрезвычайно важно для становления языка присущее человеку стремление к кооперации – в книге М. Томаселло [133] оно даже рассматривается в качестве главной движущей силы глоттогенеза. Томаселло обращает внимание на то, что люди в гораздо большей степени, чем обезьяны, склонны к кооперации, они могут иметь совместные цели и совместные намерения, общие знания и убеждения. Обращаясь к другому человеку, человек молчаливо предполагает, что собеседник поведет себя кооперативно: поможет, если его попросить, примет информацию, если ему ее предложат, проникнется впечатлением, которым с ним поделились. Поэтому, например, сообщение типа “Я хочу пить” практически равносильно прямой просьбе дать воды. Когда человек воспринимает обращенный к нему коммуникативный акт (в звуковой или жестовой форме), он вполне готов к тому, что сообщаемая информация релевантна именно для него, а не для сообщающего. Например, если вам укажут рукой в некотором направлении, велика вероятность, что, посмотрев туда, вы обнаружите нечто существенное для себя, но не обязательно для указывающего.

У обезьян, даже обученных языкам посредникам, коммуникативная установка другая. При анализе “высказываний” обезьян – участниц языковых проектов выяснилось, что подавляющее большинство тех из них, что животные производили по собственному почину, составляют просьбы. У человека же с самого раннего детства спектр возможных целей высказывания гораздо шире: самые первые слова детей и даже жесты тех, кто еще не умеет говорить, могут быть далеко не только просьбами. Среди примеров, приводимых Томаселло [134] , есть такие, когда дети делятся впечатлениями (“самолет!”, “елка!”) и даже помогают взрослым (например, ребенок L в возрасте 13 с половиной месяцев, видя, что мама не может найти магнит, показывает ей на корзинку, в которой этот магнит лежит, скрытый фруктами). У человекообразных обезьян, воспитанных людьми, развивается указательный жест, и они с удовольствием показывают экспериментатору… то, что нужно для выполнения желания самого животного, но, по данным Томаселло, никогда – то, что было бы полезно только человеку.

Разумеется, некоторые способности к кооперации и бескорыстной помощи другим есть и у шимпанзе (особенно если при этом не надо делиться пищей): в экспериментах Феликса Варнекена и Майкла Томаселло шимпанзе, как и полуторагодовалые дети (еще не овладевшие языком), охотно и по собственной инициативе помогали человеку поднять “случайно” уроненные мелкие предметы (например, бельевые прищепки), которые он “пытался, но не мог” достать [135]. Но у человека – особенно в том, что касается коммуникации, – соответствующие склонности развиты гораздо сильнее.

[133] Tomasello 2008; Томаселло 2011. [134] Tomasello 2008: 114–115. [135] Warneken, Tomasello 2006; Марков А. 2006г.
Марков А.В.Шимпанзе способны к бескорыстной взаимопомощи // Элементы большой науки / Новости науки. 2006г [Электронный ресурс]. URL: http://elementy.ru/news/430155 (Дата обращения: 04.12.2010). Tomasello M. Origins of Human Communication. Cambridge, MA; London, UK: MIT Press, 2008. 394 p. Томаселло М. Истоки человеческого общения. М.: Языки славянских культур, 2011. 328 с. Warneken F., Tomasello M. Altruistic helping in human infants and young chimpanzees // Science. 2006. Vol.31. P.1301–1303.

 
Отмечается качественное отличие человеческой социальности от социальности животных, что замечено при сравнении поведенческих установок человекообразных обезьян и маленьких детей.

Доклад 18 апреля 2012 года на Второй Российской научной конференции с международным участием «Социология религии в обществе Позднего Модерна», г. Белгород

Введение

Текущая фаза развития российского общества характерна ростом вовлеченности населения страны в религиозную жизнь [Кублицкая, 2009; Синелина, 2004, с.159-162]. Наблюдаемый массовый возврат людей к религиозным практикам имеет ту особенность, что для многих из них такое «расширение горизонтов своей жизни» происходит по результатам зрелого размышления и достаточно сознательного выбора [Лебедев, 2010]. Наряду с этим основным трендом, в российском обществе проявляются и другие не менее интересные элементы религиозных практик, которые к тому же часто бывают малоосознаными как самими людьми, так и изучающим наличествующий социум ученым сообществом. К числу таких практик можно отнести то, что проявляется в производстве «многочисленных букв» политического Рунета [1] – жарких обменах мнениями завсегдатаев виртуальной жизни по различным политическим вопросам страны и мира. Анализ словесных баталий политического Рунета показывает, что поведение участников достаточно хорошо описывается и моделируется в понятиях «культа предков» [Kroopkin, 2010]. При этом наличествующее многообразие активных «племен» образуют несколько больших групп, каждая из которых представляет достаточно целостную политическую коллективную идентичность.

Настоящая работа представляет результаты повторного анализа политического Рунета на конец 2011 – начало 2012 с применением понятийного аппарата описания «культа предков», наработанного в антропологии. Первая работа была выполнена в 2009-2010, и результаты ее были отражены в докладе [Kroopkin, 2010].

Изучаемая социальная страта

Политический Рунет не очень многочисленен. Недавнее обследование данной социальной страты показало, что в нем насчитываются примерно 1 тыс. производителей информационного контента, и примерно 10 тыс. активных комментаторов / ретрансляторов [Фадеев, 2012]. С другой стороны, в данную страту включены практически все работники средств массовой информации (СМИ) и практически все «говорящие головы» телевидения. Выборочный контент-анализ не выявил ни одной позиции из отраженных в СМИ, которая не была бы представлена в полит-Рунете, и в то же время многие позиции политического Рунета не имеют своего отражения в массовых СМИ. К тому же становится все больше и больше событий, когда поднятые в Рунете информационные «волны» завершаются конкретными действиями решающих лиц государства.

Другими словами, несмотря на немногочисленность полит-Рунета он занимает существенный объем идеосферы общества, особенно в той ее части, которая завязана на внутреннюю политику государства. К тому же активные группы полит-Рунета зачастую представляют существенно более многочисленные, но «молчащие страты общества – многие позиции виртуального мира вполне видны в опросах общественного мнения, проводимых по репрезентативным выборкам ведущими социологическими организациями страны.

Результаты исследования и их обсуждение

Нескончаемость обменов мнениями в жарких политических спорах и ярко выраженная повторяемость таких обменов несмотря на отсутствие каких-либо видимых результатов дискуссий указывает на ритуальную природу данных обменов. Фактически люди участвуют в жарких спорах не для понимания позиции другой стороны и попыток сближения позиций в плане делиберативной выработки приемлемого консенсуса, а для уязвления «противника», для гордого пронесения своего «флага» как можно ближе к «негодующим врагам», для попрания их «тотемов» и ценностей. Т.е. наблюдается подобие политических споров Рунета с ритуалами первобытных племен, что также подчеркивается и содержанием исторической части обменов, которая обычно сводится именно что к «оплевыванию» исторического мифа «противника», «вытиранию ног» о представителей их героического пантеона. [2]

При этом существенным для идеологических баталий в Рунете является именно что превалирование «прошлого» над «будущим» – хоть какие-либо целостные представления о будущем у политических бойцов Рунета отсутствуют напрочь. Зато в их историческом мифе достаточно четко прощупывается «золотой век», когда их «предки рулили», и к тому же «успешная активность человека» представляется именно что в виде «вознесения хвалы» своим предкам, совмещаемым с «поруганием» предков конкурирующих групп, особенно тех, кто неправомерно «перехватывает дары». [3]

Наиболее многочисленные группы «борцов» Рунета составляют «западники», «советские», «имперцы», «охранители». Существуют также и другие участники полит-боев, которые однако значимо менее «влиятельны» по сравнению с перечисленными выше. [4] Рассмотрим некоторые характеристики выделенных групп:

«Западники» Рунета представляют очень влиятельную группу в медиапространстве страны. Фактически это они лидируют в формировании повестки дня идеосферы общества – все остальные группы обычно лишь только «отстраиваются» от пунктов общественного обсуждения задаваемого «западниками». К тому же «западники» Рунета являются «верхушкой айсберга» достаточно мощного в социальном плане сообщества, составляющего среди прочего и существенную часть отечественного истеблишмента. Основную отличительную ценность «западников» составляет западная модель социального государства, которая является образцом для того, что надо сделать в России. И это естественным образом дополняется приверженностью на словах ценностям западного мира.

Наиболее активным в Рунете является то крыло «западников», которое можно назвать словом «либинтерн». Именно его представители в Рунете действуют в хорошем соответствии с моделью «культа предков». «Золотой век» «либинтерна» расщеплен между 20-ми и 90-ми годами XX-го века. Особенно сильно это «племя» переживает по поводу предков 20-х годов, которые хоть и «взяли Россию» в гражданской войне, но были повержены «плохишом» Сталиным, «растоптавшим» их «рай на земле». Потому время триумфа анти-сталинизма, 90-е годы XX-го века, эти люди также включают в свой «золотой век», несмотря на значительные издержки этого времени и для их группы тоже. Соответственно лидеры реформ, как «корчеватели» советского коммунизма, включены в их пантеон.

Представители «либинтерна» настолько обожествляют условный «Запад», что они добровольно назначают себя в охрану этого «светлого града на холме» от разных «орков с Востока». Элитизм «либинтерна» доходит до явного и публичного самоотделения группы от прочих «быдла», «гопоты», «анчоусов», населяющих Россию. [5] И естественно, что «эта страна», «страна рабов» (характерные мемы для представителей «либинтерна») не заслуживает никакого снисхождения в ее преобразовании к западным стандартам.

В последнее время в стане «западников» стало заметным крыло, которое включило в свои ценности и Россию. «Золотой век» этой группы связывается с последним периодом романовской империи, временем бурного развития в России капитализма. Представители данной группы не отделяют себя сильно от народа страны, часто заявляя о желаемости и полезности наличия в стране единой для всех национальной идентичности. Эта группа пока еще малочисленна, но ее влиятельность растет – как за счет «патриотической» части политического спектра, так и за счет либинтерновской периферии.

«Советские» бойцы Рунета представляют тех, кто исходя из опыта реформ последних 20-ти лет вдруг осознал, что в советском социальном порядке было много хорошего. Будучи отставленными реформаторами от главной струи распределения бенефиций, они возненавидели и «западников» в целом, и «либинтерн» в особенности, и начали отстраивать свою систему ценностей как «анти-западничество». «Все хорошее» советского социального порядка позволило им локализовать свой «золотой век» внутри советского периода, что с учетом исключения тех периодов, которые «были милы» «либинтерну», дало 30-е и 70-е годы XX-го века. [6] Понятно, что центральным предком «советских» был избран тот, кто сокрушил предков «либинтерна» – И.В. Сталин. Ценностный ряд и историческая мифология выстраивается вокруг главных достижений советского времени – Победы в войне, Космоса, Атомной бомбы. При этом 70-е вдруг стали в их мифотворчестве тем самым «раем», из которого они были изгнаны из-за «предательства» М.С. Горбачева.

Тут интересна следующая структура, угадывающаяся в глубине мифологии «советских»: «изгнание из рая» произошло из-за того, что предки «советских» были обесчещены «либинтерновскими», и потому пресекся «поток даров из прошлого». Соответственно, чтобы поправить дело, надо «замолить грехи» перед предками, восстановив как их «доброе имя», так и «поток даров», – и только так можно вернуть себе утерянный «рай». [7]

Сознание «советских» очень сильно «замешано» на конспирологии, потому они всегда в борьбе с «мировым правительством», чьими эмиссарами в России без всякого сомнения являются представители «либинтерна». Ибо не мог «либинтерн» один превозмочь магию Сталина (раз предки их проиграли – то и им выиграть не было дано), потому очевидно, что без вмешательства Ротшильда и/или Рокфеллера не обошлось…

В «имперцы» самоопределились те рунетовские бойцы анти-либинтерновского фронта, которым не особо любы советские порядки. «Великая миссия России», «Россия – это отдельная цивилизация», «Империя – это пространство, покоренное духом», «Духовность России» – это базовые мемы / ценности данного отряда «солдат» Рунета. В своем оппонировании «либинтерну» «имперцы» избрали себе для окапывания Традицию: «Просвещение завершилось», «Прометей повержен», etc.

У «имперцев» много общего с «советскими». Во-первых, они признают СССР империей, потому согласны СССР ценить. Во-вторых, они также идейно воюют с условным Западом. В-третьих, их сознание столь же конспирологично, как и у «советских», так что магия Ротшильдов и/или Рокфеллеров – это и их тоже основной онтологический противник, в борьбе с которым надо развивать / накапливать свою магию. Только в отличие от эгалитаристов «советских» «имперцы» являются элитистами. Они «брахманы», которые никак не обретут себе достойных «кштариев», и потому пока вынуждены биться «с врагами» виртуально в ожидании своего часа…

На «охранителях» я здесь останавливаться не буду. Как у любых людей на зарплате, у них не хватает страсти, и потому их тексты самостоятельной ценности не имеют. Понятно, что они в основном занимаются апологетикой В.В. Путина, его курса и достижений, и именно это определяет их ценностный ряд. Отстраиваясь от 90-х годов, они попадают в ряды анти-«либинтерна», где обычно и заимствуют идеи для своей «обороны» – у «советских» и/или «имперцев».

Возможный механизм отмеченной распространенности архаических поведенческих паттернов, имеющих аналоги в культе предков, может быть основан на всеобщем кризисе идентичности российского населения. Действительно, основная его масса отнюдь не преуспела в «новой жизни», т.е. советские «жизненные практики», основанные на примате честного труда, межличностного доверия, неприятия коррупции, на которых базировалось самосознание этих групп в прошлом, оказались совершенно неконкурентоспособными по сравнению с аналогичными рутинами криминальных групп и примитивных триб, с которыми этим людям массово пришлось иметь дело в условиях навязанной обществу реформаторами тотальной коррупции. Попытки адаптации своих практик выживания к новым условиям вызвали «снос» советского идентичностного контента верхнего уровня (отказ от примата доверия, необходимость учиться давать «на лапу», и т.д.), что и сопровождается «возвратом к корням» и поиском личностной опоры в каком-то варианте «золотого века», а также в том, что этот «век» обеспечивало. При этом в части самореабилитации люди массово перестают ждать что-то для себя от будущего – ну разве что опять же лишь чуда возвращения «золотого века».

Все та же самореабилитация лежит и в основе склонности людей к конспирологии – в этом месте прощупывается именно что комплекс «самооправдания человеком своего жизненного проигрыша» и одновременное вытеснение этой идеи за пределы сознания с последующей внешней объективизацией подобного положения дел: «Ну кто я по сравнению с этими тайными силами абсолютного зла, которые крутят миром, как хотят? Что я могу сделать, если волей этих всемогущих сил я должен быть смыт из жизни в никуда?»

Так что предположение о том, что архаические паттерны проявляются у людей «из глубин сознания» по результатам «сноса» у них социальности более высокого уровня, обладает достаточно полной объяснительной силой.

Заключение

В заключение замечу, что отмеченный «культ предков» – это не единственное явление в общественном сознании России, связанное с разрастанием влиятельности «повседневной магии» в жизни и действиях людей. Другим таким явлением оказывается то, что можно обозначить термином «магический реализм»: дискурсивное оперирование с социальными субстанциями даже у достаточно продвинутых в интеллектуальном плане людей часто выстроено таким образом, как будто бы эти субстанции обладают субъектностью – т.е. способны полагать цели и действовать независимо от людей. Особенно часто такой магической силой проникаются понятия «верховенство закона», «независимый суд», «демократические порядки», «государство», но есть и другие похожие. И даже верхние слои экономической и политической сфер российского общества тоже не остались в стороне от «магических настроений» – восприятие «больших денег» в этих кругах часто проявляется так, будто бы деньги вполне субъектны, и могут «гулять сами по себе», выбирая, кого из «двуногих» сделать человеком, а кого оставить в «лохах» [Крупкин, 2010, С.341-342].

Литература

Крупкин П.Л. Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления. М.: Флинта: Наука, 2010. 568с.

Кублицкая Е.А. Особенности религиозности в современной России. // Социологические исследования. 2009. №4. С.96-106. Режим доступа: http://www.isras.ru/files/File/Socis/2009-04/Kublizkaya.pdf.

Латынина Ю. Путинг с анчоусами. // Ежедневный журнал, 06.02.2012. Режим доступа: http://www.ej.ru/?a=note&id=11750.

Лебедев С.Д. Парадоксы религиозности в мире Позднего Модерна. // Социологические исследования. 2010. № 12. C. 85-94.

Синелина Ю.Ю. Секуляризация в социальной истории России. М.: Academia, 2004. 216с.

Фадеев В.А. Истерически возвышенный постмодерн. // Эксперт, 2012, №2 (785),  Режим доступа к электронной версии: http://expert.ru/expert/2012/02/istericheski-vozvyishennyij-postmodern/.

Итоги протестной субботы: «быдло и рабы» с Поклонной против «идиотов и предателей» с Болотной. // NEWSru.com: Новости России, 06.02.2012. Режим доступа: http://www.newsru.com/russia/06feb2012/nodialogue.html.

Kroopkin P.L. ‘Returning to roots’ in post-Soviet Russia. // 11th EASA Biennial Conference “Crisis and imagination” (EASA-2010). 2010. August 24-27th. Maynooth, Ireland. Режим доступа: http://modernity-centre.org/2010/11/20/kroopkin-120/.

Ссылки и комментарии

[1] Рунет – русскоязычный сегмент Интернета.

[2] См., например, дискурсивные аспекты «анти-Сталин» vs «анти-Ельцин», «извековечные рабы», «кровожадные большевики-чекисты», «Мазепа и Бандера», «москали-азиаты», etc.

[3] Понятно, что «дары» в основном достаются правящей элите России, которая в Рунете представлена слабо. Потому за нее приходится отвечать «обобщенному Ельцину», «гэбистам», «советской номенклатуре», другим предшественникам нынешних компрадоров – в зависимости от «племени» бойца.

[4] Тут уместно отметить, что по сравнению с 2010-м годом в 2012-м существенно понизилась в Рунете активность украинских националистов, что наверное связано с изменением приоритетов в политике украинского государства.

[5] Например, цитата из [Итоги, 2012]: «… «люди с Болотной» (преимущественно представители «либинтерна» – ПК) обзывают «поклонников» (участники митинга на Поклонной горе – в основном иные, чем «либинтерн» – ПК) «рабами и быдлом», «шайкой дебилов», «страшным бого-начальнико-боязненным стадом» и т.п.»; цитата из [Латынина, 2012]: «В субботу в Москве состоялись два митинга: свободных и рабов. Или, точнее, один был митинг, а другой – путинг. <…> Путинг с анчоусами. // Анчоусов оказалось больше. Не критическая на первый взгляд разница: если на пике митинга на Болотной было где-то 65 тысяч, то на пике путинга на Поклонной анчоусов было где-то 80 тысяч. Соответственно, если брать общий оборот – 120 против 140 тыс. Это значит, что анчоусы победили. … »

[6] Очевидно, что 20-е, как «золотой век» «либинтерна», а также времена хрущевского правления (шестидесятничество), и горбачевского правления (перестройка) изгнаны из «советского времени» без особого сожаления.

[7] Аргументом в пользу реальности наличия такой структуры в глубине сознания «советских» является тот факт, что «советские» довольно пассивны в своей массе по отношению к реальной деятельности. Ведь если бы это было не так, то при наличии значительной доли людей такого склада среди населения в стране было бы много хозяйств, организованных на «советских началах» – что не наблюдается на практике.

(Автор: Крупкин П.Л.)

Abstracts:

Patterns of “ancestor worship” in post-Soviet Russia

Kroopkin P. L.

The current social transformation pushed majority of Russian people to a profound identity crisis, and caused a significant fragmentation of the Russian society. The mental and behavioral patterns of a significant portion of society’s lower strata, adversely affected by the social changes, can be interpreted as a form of “ancestor worship”. These people tend to rally around chosen periods of Russian history (“Golden Ages”) and appropriate “true ancestors”. For every “Golden Age” there are collections of corresponding glorifying texts, which are of a “sacred” nature and devoid of application of criticism. Numerous senseless “flaming” threads of pseudo-historical debates on the Internet can be understood as rituals, which people use to worship their own “ancestors” with unrestrained praise, as well as through disparaging the “ancestors” and beliefs of other groups.

The article provides a classification of such identities, and proposes explanatory models for their genesis and sustainable reproduction.

Key words: post-Soviet Russia, ancestor worship, Internet groups, politics, behavioral patterns.

Непрерывный плебисцит: Генетика гражданского общества

А.И. Неклесса

«Город – это единство непохожих», – некогда изрек Аристотель. Гражданское общество – производное городской культуры. Однако не просто городской культуры, но той, которая возникает в Европе во втором тысячелетии. И прежде всего потому, что в основание гражданского общества было заложено новое понимание личности.

Горожанин и гражданин

Горожане обитали и в Древнем, и в Античном мирах. В последнем существовали также демократия и республика, историческое и политическое наследие которых в определенной мере влияло – особенно в период «городской революции» [1] – на формулу развития европейской, а впоследствии глобальной цивилизации. Тогда же осознается отличие политики (ср. polis – город) от усеченного ее понимания лишь как «внешних отношений» или же «дворцовой интриги», закладываются основы категориального аппарата политического действия, в том числе такого неоднозначно толкуемого и оцениваемого, как демократия.

Демократия – своего рода социальное изобретение, особая технология власти («кратии»). Помимо формирования специфическими методами корпуса легитимных правителей и законодателей выполняет она, в сущности, две генеральные функции:

(1) Ограничение времени пребывания правителя на посту, чтобы сократить шансы на его перерождение в тирана.

(2) Создание конкурентной, а в идеале – синергийной среды (πολιτε?α), где наличие противостоящих группировок (партий, т.е. частей), имеющих шансы оказаться у кормила власти, предоставляет гражданам легальное пространство выбора («перемены курса»).

Кроме придания политическому организму стратегической гибкости, это само по себе удерживает исполнительную власть/бюрократию/чиновничество от ряда искушений, пересечения определенных пределов ввиду возможной ответственности в случае прихода к власти альтернативной (не обязательно лучшей) группировки.

Тираноборство вообще почиталось в Элладе доблестью, режим личной власти, даже успешной, внушал опасения, но демократия или более изощренная, «республиканская» форма правления – полития, позволяли ввести в действия механизмы, предохраняющие от эксцессов. Причем, участие в политической борьбе было обязательным для граждан наиболее развитой демократии того времени – Афин, гражданская же пассивность была чревата общественным презрением или даже лишением гражданства.

С точки зрения мироустроительного знания того времени (практис) и знания как житейского опыта (фронесис), выдающийся человек, в том числе политик, правитель, подвергается искушению дерзостью (сейчас мы назвали бы это амбицией, эллины же определяли как гибрис). Что вело к сужению кругозора (ата), совершению трагической, фатальной ошибки (гамартия), отсроченному, но неизбежному «моменту истины» (анагноризис), с осознанием вскрывшегося, реального положения дел и внезапно обрушивающимися переменами (перипетией, т.е. «превращению действий в их противоположность»). Иначе говоря, с какого-то момента запускалась последовательность событий, приводящих, в конечном счете, и властителя (как человека), и управляемое им общество к катастрофе: персональному возмездию и угрозе общего распада (немесис).

В латинской версии Античности свержение тирана – Тарквиния Гордого, стало фундаментом просуществовавшей приблизительно полтысячелетия Римской республики (Res publica Populi Romani) со своими юридическими концептами и политическими механизмами, затруднявшими появление узурпаторов. Это, главным образом, сам принцип республиканского правления, наличие двух избираемых на определенный срок консулов, т.е. постулировалась сменяемость и коллегиальность высшей магистратуры. Власть которой уравновешивалась сенатом (аристократией), народным (плебейским) трибунатом, а также – коллегиальной магистратурой цензоров, надзиравших над государственным хозяйством, гражданским цензом (сословной принадлежностью) и всем корпусом должностных лиц (censura morum).

* * *

Однако это воспоминания об истоках и самом замысле феномена, воплощенном в иной городской культуре – рабовладельческой и, если можно так выразиться, «общинной». Тем более иной была городская культура восточных обществ, по преимуществу терминалов центральной власти: столичных и провинциальных административно-торговых центров. Гражданское же общество – дите именно коммунальной, муниципальной, инновационно-производительной и личностно ориентированной культуры Нового времени.

Сообщества граждан-горожан, бюргеров-буржуа эпохи Большого Модерна – объединения людей, не только сознающих свою общность (res populi) перед лицом внешнего мира и потому заинтересованных в правильном управлении коммунальным (общим) хозяйством, но также развивающих новый тип хозяйственной деятельности – интенсивное промышленное производство, приводящее со временем, в числе прочих новаций, к феномену «города-фабрики». Кроме того, это ассоциации индивидов, обладавших постепенно осознаваемым даром новой культуры: достоинством, присущим от рождения человеку, а еще – распространявшейся верой в онтологическое равенство людей.

Варварское состояние Европы, вся сумятица темных веков перемалывается на жерновах одолевающей упадок, преображавшей себя и человечество городской культуры. Той культуры, которая, отвергнув мир феодальных доменов, сословного общества, породила гражданство, политическую нацию, национальное государство.

Дорожная карта Современности

Дорожная карта Нового времени начинает отсчет маршрута именно от них – производительных городов-государств, коммунальных сообществ, проложивших путь от средоточия политических функций и экстенсивной торговли к расширенному воспроизводству мануфактур и фабрик, городскому праву и муниципалитетам, соединенным провинциям и республиканскому общежитию.

Горожане-граждане формируют институты выборной, представительной власти: местную магистратуру, т.е. избирают членов городского совета, и депутатов (deputatus – посланный, заместитель) в парламент (curis regio in parlemento). С течением времени функции парламента менялись, впоследствии его прерогативой, помимо установления налогов и законодательных функций, стало также формирование кабинета министров (minister – слуга, служитель), отвечающих за различные сферы деятельности. Создаются юридические, судейские органы, в частности, парламент выступает порой в качестве суда высшей инстанции, основные же правовые положения закрепляются в конституции. Кстати, в ряде стран сам статус горожанина, освобождал от феодально-ленных связей, отменяя, в том числе, крепостную зависимость.

Особая роль в процессе гражданского обустройства Европы принадлежит университетам и «университетским корпорациям», обладавшим специальным правовым статусом, всему сообществу noblesse de robe («дворянству мантии»). Возникают политические союзы городов, насчитывавшие порою десятки членов (Рейнский союз объединял свыше сотни городов).

Сумма подобных социально-политических молекул образует распределенную структуру: своего рода закваску национальных государств, перенося логику и правовые основания собственной организации на прежнюю систему правления (отчасти сливаясь с ней) и на обширные пространства, соединенные «непрерывным плебисцитом».

Такова общая, «идеальная» формула генезиса современного (национального) государства, т.е. государства эпохи Модернити как определенной исторической модели политического объединения общества.

* * *

Процесс становления современного государства и политических наций прописан на карте Европы «от моря до моря» и далее: от портовых городов-республик северной Италии до нижних земель Западной Европы, а затем через Англию/Великобританию к берегам другого континента, объявившего устами отцов-основателей своей целью построение «гражданского политического общества» для созидания «более совершенного порядка»… [2]

Путь проходил через хляби и веси европейского континента, преобразуя подданных в граждан, отвергая и преодолевая сословную организацию эпохи престолов и господств. От переходной, отягощенной олигархизмом городской культуры Северной Италии и морских империй-республик Венеции, Генуи, прочих италийских (Флоренция, Пиза, Гаэта, Амальфи, Сан-Марино) и иллирийских (республика Рагуза) городов-государств через Ломбардию к Швейцарской конфедерации, провозглашенной в 1291 г. и весьма эклектичной на тот момент по составу. А также сквозь ярмарочные пространства Шампани, Брабанта или морские торговые конгломераты Ганзейского союза к удивительному государству, рожденному фактически первой республиканской революцией Новой Европы [3] – Соединенным Провинциям. [4] Ставшим, кстати, прообразом другого государства, созданного пилигримами, отплывшими в 1620 г. от голландских берегов на корабле «Спидвел» в Саутгемптон, где к ним присоединилась еще одна группа на корабле «Мэйфлауэр», который и достиг берегов Америки.

* * *

Важнейший этап становления нового общества – противостояние формирующегося организма, его пассионариев, элиты, движущих сил, всей ткущейся системы социальных связей прежнему порядку вещей. Наиболее ярко проявилось оно в актуализации темы организации власти, нараставшем столкновении позиций и практики в данной сфере. Какой тип властвования предпочтительнее в человеческой вселенной: монархический или республиканский, автократичный или демократический, «самодержавный» (princeps legibus solutus est) или правовой? И какая структура общества возобладает: сословная или гражданская?

Так, Генеральные Штаты Соединенных Провинций 14 июня 1581 г. приняли решение о «клятвенном отречении» от лояльности по отношению к Филиппу II Габсбургу и 26 июля провозгласили, что король «не исполнял своих обязанностей в Нидерландах, поэтому больше не считается законным королем», следующим образом обосновав данный тезис: «правитель Богом поставлен управлять людьми, защищая их от гнета и насилия, как пастырь оберегает овец своих. Но как Бог не создавал людей рабами правителя, подчиняющимися приказам, независимо праведны те или нет, так и правитель управляет ради подданных – иначе он не может быть правителем… Когда же он ведет себя иначе: угнетает подданных, ища возможности нарушить древние обычаи и привилегии, требуя рабского себе подчинения, тогда он не князь, но тиран, и подданные вправе счесть его таковым. В особенности, когда подобное творится преднамеренно… подданные могут не только отвергнуть его власть, но вправе приступить к выбору другого правителя с целью своей защиты». [5]

Декларировав тем самым в государственном юридическом документе право народа на низложение сюзерена-тирана, т.е. фактически, «право на восстание».

* * *

Тема ответственности правителей перед подданными не была в то время совершеннейшей новацией для европейского мира, насыщаемого полифонией городской, деятельной жизни, обустраиваемой по асимметричным лекалам фрайбургского ли, любекского, магдебургского или кельнского права либо их аналогов.

Еще в XII веке Иоанн Солсберийский (соратник Томаса Бекета, автор «Поликратика») высказывает мысль, что правитель должен уважать закон и справедливость. В противном случае он превращается в тирана, а подданные получают право на сопротивление вплоть до убийства деспота. [6] Или знаменитая Carta Magna – Великая хартия вольностей, подписанная Иоанном Безземельным в 1215 г., при нарушении статей которой королем, подданные имели право начать против него войну. Право на восстание было зафиксировано также в декларациях эрмандады в 1285 и 1286 гг., согласно которым за дворянством и городами Кастилии, Леона, Галисии признавалось право на восстание против короля, «учиняющего акты произвола». Тогда же Фома Аквинский – столп теологии католицизма, писал: «если право какого-либо общества простирается на то, чтобы выдвигать для себя царя, то будет справедливо, если выдвинутый этим обществом царь будет низвергнут, или его власть будет ограничена, если он тиранически злоупотребляет царской властью. Не следует считать, что такое общество несправедливо, даже несмотря на то, что прежде оно возвысило его над собой навечно; ведь он сам заслужил это, ведя себя нечестно в управлении обществом, поэтому договор с ним подданными не соблюдается». [7]

Становление гражданского общества (commons) и правового государства, т.е. такого, где основой порядка является не воля правителя, а закон; осознание ограничений, налагаемых обществом на верховную власть, смысл существования которой определяется теперь как «благо народа»; формирование концепции естественных и неотчуждаемых, личных прав граждан, – все это запечатлено в событиях и трудах мыслителей XVII века.

Это, прежде всего, «долгая» английская революция (включая гражданскую войну, недолгое существование Английской республики и Протектората [8], реставрацию династии, Славную революцию) – контрапункт власти длинною почти в полвека, закончившийся установлением конституционной монархии, ограниченной в своих действиях рядом конституционных актов, включая «Билль о правах» (1689). И комплексное, подчас идейно асимметричное осмысление темы государственной власти философами эпохи: Томасом Гоббсом, Джоном Локком, Дэвидом Юмом, Джеймсом Харрингтоном. Причем обоюдоострое «право на революцию», право народа «судить о том, имеется ли у него достаточный повод обратиться к небесам» и прибегнуть к силе «против несправедливой и незаконной силы» (Джон Локк) рассматривалось как исключительная компетенция, применяемая с целью ограничить худшие последствия дезорганизации общества («убийство правосудия») в ситуации властного безумия или «мятежа тирана» (т.е. является «правом необходимой обороны»). Тот же Джон Локк, в частности, отмечал: «такие революции не происходят при всяком незначительном непорядке в общественных делах… данная доктрина о том, что народ властен заново обеспечить свою безопасность с помощью нового законодательного органа, когда его законодатели нарушили оказанное им доверие, посягнув на его собственность, является лучшей гарантией от бунта и наиболее вероятным способом воспрепятствовать ему». [9]

Однако решающая роль в становлении социума, легализовавшего понятие гражданского общества, а не сюзерена как легитимного источника власти, принадлежит Американской и Великой французской революциям. Право на восстание, при определенных обстоятельствах, признается в государственных юридических актах уже не только правом, но и обязанностью граждан. Иначе говоря, из сферы морального выбора оно переходит в регистр гражданского долга. Так, в Декларации независимости США (4 июля 1776) содержится следующий пассаж: «если длинный ряд злоупотреблений и узурпаций… обнаруживает намерение предать народ во власть неограниченного деспотизма, то он (народ) не только имеет право, но и обязан свергнуть такое правительство». А во французской «Декларация прав» (образца 1793 г.) было записано: «Когда правительство нарушает права народа, восстание для народа и для каждой его части есть священнейшее право и неотложнейшая обязанность».

Третье сословие бюргеров, буржуа, горожан, граждан создает среду для левых идеологий, утверждая революцию, а не войну в качестве доминантного инструмента эпохи…

ХХ век и Постсовременность

Развитие мыслительного и технического инструментария Нового времени обеспечивает также промышленную революцию, сопровождаемую «инженерным энтузиазмом», в то время как восстание масс открывает шлюзы форсированной этатизации: главной политической технологии ХХ века.

В прошлом столетии континентальные монархии и морские (колониальные) империи окончательно уступают место национальным государствам. Одновременно прочерчиваются траектории взлета и деградации эпохи – путь трансгрессии гения Модернити. Что вкупе с высоким уровнем техносферы, достигнутым цивилизацией, производящей изощренные механизмы (кратно усилившие возможности человека, позволяя оперировать многоуровневыми системами) сформировало облик позднего индустриализма. Частичная стерилизация картины мира, некогда заложенная в секулярном концепте, и произошедший к тому времени реванш линейной логики (в сравнении с нелинейностью мировоззренческих постулатов и ментальных схем Universum Christianum Средневековья), влекли многообразные следствия.

Обществу, сложившемуся к началу прошлого века, свойственны активное технологическое конструирование, интенсивное производство, взгляд на государство как на политическую машину (ср. «аппарат»), на войны как форму индустриальной деятельности. И, парадоксальным образом по отношению к основам этой цивилизации, на личность как «машинного человека» (Maschinenmensch) либо, несколько иначе, – «винтика». [10] Получила развитие социальная инженерия, сформировался новый класс: номенклатура (или партийная/национальная/федеральная, а затем международная бюрократия), своего рода страта политических инженеров («аппаратчиков»). [11]

* * *

Машинизация общества и как следствие механистичность представлений о мире и человеке (габитус индустриализма) вели к уплощению восприятия реальности, ее дальнейшей редукции, «опустошению человечности», омертвлению и даже своеобразной социальной некрофилии. [12] Этатизм – это, пожалуй, самый яркий феномен века, имевший драматичные последствия, обнажившие кризис цивилизации, зыбкость проведенной ею лимитации границ зла, зияющую неполноту интеллектуальной рефлексии. Иначе говоря, следствий, осмысление которых, заставляло задуматься о более глубоких корнях проклятых вопросов, тревожных аспектах темы промысла и отчуждения, о стезях теологии после ГУЛАГа и Освенцима.

В сфере же практики, размышления об экспансии, гегемонии, претензиях этатизма [13] стимулировали поиски конструктивной деконструкции подобного положения вещей. И они же активизировали попытки опознать альтернативную этатистскому корпоративизму комбинацию политической триады: государство – бизнес – общество. Иначе говоря, усилили стремление найти оптимальный баланс этатизма, предпринимательства, коммунитаризма. Эскизы различным образом трактуемой золотой формулы «организующего решения» отразились, к примеру, в таких доктринах, как ордолиберализм («социальное рыночное господарство») или неолиберализм («контрактный мир»), а также в обновленных прочтениях коммунальной практики (неопрудонизм, субсидиарность, а впоследствии альтерглобализм, движение ассамблей, «оранжевые» инициативы [14] и т.п.).

Новая корпоративность, поставив взаимоотношения бизнеса и общества во главу угла и подавив претензии этатизма на тотальное доминирование в политической комбинаторике, породила, однако, другое противоречие: между дигитальным прочтением реальности (неолиберальной оцифровкой мира) и антропологически (гуманистически) ориентированными схемами обустройства человеческой вселенной. Конфликт, отразившийся, в частности, в коллизиях, возникающих между тенденцией к «правовому насилию» становящегося контрактного мира и ориентацией на свободный творческий дар как источник внутреннего и внешнего благосостояния. Или выражая мысль в иной плоскости – в двух разных формулах миростроительства.

* * *

К концу века утрата оснований прежним строем становится очевидной. Рушатся классовые, расовые, национальные перегородки и параллельно возникают новые. Привычные коллективные несогласия замещаются индивидуальными разночтениями, совершается контркультурный переворот. Выход на арену Третьего мира, затем глобализация и сопутствующая ей трансграничность в числе иных результатов ведут к слому цивилизационного стандарта, вселенской мультикультурности, плотному сосуществованию аксиологически и теологически автономных миров. Совмещение традиционалистских инклюзий с ареалами позднего индустриализма и подвижной реальностью постсовременности подчеркивает «кентавричность» комплексного сообщества.

В постиндустриальном контексте цивилизации прописываются позиции критического, интеллектуального, креативного класса, происходит революция элит. Глобализация, проявляющая себя как космополитизм и подвижная трансграничность, уже не только размывает очертания прежней карты мира, но становится лоном иной организации человечества, со своими доминантными группами и собственной механикой. Черты нового строя можно различить во множественных трансформациях социума, глокализации метаполисного (основанного на гравитации hub’ов) ландшафта, растворении гражданского (т.е. «городского», «национального») общества в трансграничной среде, становлении постгородского, деэтатизирующегося и частично виртуального универсума.

Человеческий космос персонализируется и усложняется, былые иерархии, способы деятельности распадаются либо преобразуются, порою с точностью до наоборот. Достаточно вспомнить динамику удельного веса нематериальных и материальных активов или диверсификацию капитализации в актуальной экономической практике. Принцип делегирования властных полномочий ставится под сомнение, происходит сдвиг к непосредственной (прямой), но асимметричной кратии пассионарностей, ориентированной более на социальное, нежели политическое пространство (и его обновление). А в самом обществе нарастает «бешенство превращений», ведется страстная борьба за право на индивидуальность и самовыражение (индивидуальный суверенитет).

* * *

Сейчас национальное государство – порождение европейской истории приблизительно середины второго тысячелетия – утрачивает прежнюю актуальность. Другими словами, государство как способ объединения населения страны меняет формат, что, впрочем, неоднократно происходило в истории. Возникает иная форма человеческого общежития и политического организма. Соответственно гражданское общество как составная часть стилистики национального государства переживает собственную непростую трансформацию. К примеру, поздний индустриализм, породив массовое общество, снизил политическую упругость общества гражданского.

Но актуальной тенденцией остается дискредитация, падение авторитарных, автаркичных, клептократичных режимов, сокрушение этатистского подавления личности. А в международном праве – расширение рамок суверенитета от исключительных прав на него государства к легитимации суверенности, прав и свобод меньшинств. Вплоть до признания их права не только на гражданское сопротивление угнетению, но также на призыв в исключительных случаях к гуманитарной интервенции. И соответственно – столь дискутируемое сегодня право мирового сообщества на соразмерное обстоятельствам законное «принуждение к миру», альтернативой чему в свое время стали трагедии Камбоджи и Руанды. А также юридическое признание нарушения прав и свобод личности общей, т.е. международной, а не только внутригосударственной проблемой.

Кроме того, текст, принятой более чем полвека назад сообществом наций Всеобщей декларации прав человека (1948), подтвердил как крайнюю («высшую») меру обеспечения законности и обуздания деспотизма право людей на восстание против тирании: «Необходимо, чтобы права человека охранялись властью закона в целях обеспечения того, чтобы человек не был вынужден прибегать, в качестве последнего средства, к восстанию против тирании и угнетения».

* * *

Вся послевоенная история – сплошная революция, включающая в себя десегрегацию, деколонизацию, социальную и культурную революции, политические обрушения и трансформации авторитарных и тиранических режимов: от «революции гвоздик» 1974-го года в Португалии и аналогичных более ранних событий, до «бархатных» революций в Восточной Европе, от распада монопартийной монолитности СССР до «цветных революций», провозглашающих целью приведение реальности в соответствие с конституционными декларациями.

Происходит универсальная смена формата сопротивления деспотизму, проявляющаяся не только в снижении роли вооруженной борьбы в пользу «мягких» (soft) революций, ненасильственных, гибких методов, разнообразии форм протеста и умножении высокотехнологичных (включая гуманитарные технологии) способов гражданского неповиновения. Это также замена партийности на партисипативность: т.е. массированно-индивидуализированный характер действий людей, «в личном качестве», но солидарно отстаивающих достоинство, достояние и уникальность собственной жизни. И право на свободу как субъективно осознаваемую социальность. Это практика квалифицированных и спонтанных акций, отличающихся высоким уровнем использования современной техники и технологий; акций, нацеленных не столько на декларируемого оппонента, сколько на организующие идеалы и аттракторы, трансформирующие среду…

Но здесь, пожалуй, уже пространство разговора о том «социальном облаке», которое идет на смену прежнему гражданскому обществу в рождающейся на глазах трансграничной вселенной.

Россия и борьба за будущее

Российская история слабо связана с генетикой и феноменологией гражданского общества. «Цивилизационный разлом» – не столько конфессиональное пограничье Хантингтона, сколько социальное разночтение истории. [15] Иначе говоря, граница в данном случае прочерчена, скорее, в соответствии с упоминавшимся выше магдебургским правом. [16] Возможно, именно здесь исток различий, обозначившихся в новейшей истории России-РФ и Украины.

Ментальность российского гражданина во многом ментальность подданного. Россия для россиян (кстати, отдельная, но более чем серьезная проблема: отсутствие в стране четкой национальной идентификации) – это «государство» (господарство, господство), а не «гражданское политическое общество» (мир). То есть скорее government (правящая структура), нежели state, staat (сумма сословий), commonwealth или civitas (гражданская общинность).

Отсюда же – устойчивость в сознании большинства перевернутой схемы власти, где ее источником мыслится, вопреки конституции, но, так сказать, de facto, не общество, а правитель. Права замещаются привилегиями, ранжированными в соответствии со статусом (неопределенное для «внешних» положение во властной пирамиде), чином (должностью) либо сословием (ведомством). Плюс или, уж чтобы быть точным, социальный минус – отсутствие конкуренции в политической механике: разделения властей, замещаемого по мере необходимости клановыми столкновениями и едва ли не мафиозными «разборками».

В основе подобного положения вещей – дефицит гражданского общества, которое ощущает государственность как производное от себя и способно утверждать, воспроизводить, поддерживать модель культуры взаимных обязаннос­тей с высоким статусом личности – политическое производное христианской цивилизации. Лишь господство на большей части планеты современной, но пребывающей в многозначительном транзите метаморфозы данной цивилизации (sæclorum nascitur ordo) – т.е. в очередном историческом облике, с разного рода девиациями и недостатками – заставляет властную касту прибегать к симуляции демократического фасада.

* * *

Существуют два разных понимания стабильности: одно, доминирующее в массовом сознании, как неизменности, и другое – как готовности системы к неизбежности изменений среды в том числе радикальных (кризисам). Другими словами, стабильность общества обеспечивается его высокой способностью к адаптации – производным от культуры динамичной и эффективной самоорганизации, чему способствует, в частности, такой социальный институт, как «гражданское общество».

Отсутствие в Российской империи городской культуры как перманентной практики самоуправления – т.е. муниципальной власти «со стажем», формируемой не правителями, а горожанами – в условиях нараставшей революции масс вело к краху властной оболочки. И последующему стремительному переходу от попытки учреждения представительного правления (но для эффективной демократии необходимо как раз развитое гражданское общество) к лозунгу «власть – советам», эклектично объединенному с тезисом о диктатуре пролетариата. А затем от сравнительно недолгого переходного периода партократии к перехвату власти этакратией (номенклатурой).

В процессе же разложения властных структур, лишенных общественного контроля (обратной связи), система начинает испытывать перегрузки, инволюционировать и хаотизироваться. Что ведет к неспособности решать умножающиеся внутренние проблемы и не позволяет эффективно кокурировать с динамично преображающимся внешним миром. Общество, в свою очередь лишенное механизмов эффективной самоорганизации, перерождается в слабо структурированную, аморфную общность частного интереса. Что в итоге оставляет пространство власти открытым для неоархаичных частно-корпоративных структур управления (кланов).

Немощь гражданского общества позволяет этому властному сообществу воспроизводить внешние черты признанного сегодня в мире дресс-кода демократии, выхолащивая при этом суть.

Партийное строительство, к примеру, может осуществляться по формулам, не имеющим целью представить стратификацию общества в объективном виде, но отражающим скорее логику монопольного захвата рынка власти. В том числе посредством спойлерских квази-партий, скроенных по лекалам предпринимательской деятельности. Представительная демократия деградирует, таким образом, от способа сбалансированной репрезентации национальных интересов к комплексу избирательных технологий, функционирующих в лоне симулированной многопартийности, подчас с исключительным акцентом на одной лишь процедуре голосования. Превращаясь, в конечном счете, в спектакль и рождая химеры.

* * *

Если попытаться очертить достаточно сумбурную политическую реальность России-РФ, то вырисовывается контур «корпорации-государства» (с элементами сословного вассалитета). Иначе говоря, политической и одновременно политэкономической конструкции, где у власти находится своего рода директорат, населению же отведена роль служащих, при необходимости сокращаемых (увольняемых), порою даже без адекватного выходного пособия.

Ибо максимизация дохода основных пайщиков корпорации предполагает и стимулирует сокращение социальных, иных непроизводительных расходов. Тем более что основу доходности составляет тут не творческий дар, как в постиндустриальном мире, и даже не труд, как в мире индустриальном, но природная рента, что, конечно же, негативно отражается на демографической и социальной ситуации. А дополнительным источником ресурсов и среднесрочной доходности является – вследствие специфической организации власти – любопытный феномен, который может быть охарактеризован как «трофейная экономика», паразитирующая на наследии предыдущей политэкономической машины…

* * *

Пожалуй, сумма переживаемых кризисов и деформаций – отражение моральной и культурной катастрофы, поражения смыслов бытия, нищеты авторитетов. Непростая ситуация, осложненная – следует и об этом упомянуть – национально-этническими противоречиями. Как ни странно, данная пустотность – наряду с очевидной ее деструктивностью и при отсутствии иных обстоятельств – имеет шанс оказаться также весьма своеобразным катализатором жизни национального организма. Наиболее связанного своими токами, кстати, со «средним слоем», который по известному выражению аббата Сийеса «и есть нация».

Если так, то ситуация парадоксальна. Многовекторная эмиграция – это ведь не только «бегство мозгов» за границу, но и разложение, коррупция прежних моральных, культурных, интеллектуальных авторитетов, отход от призвания, профессии, маргинализация или криминализация, да просто преждевременный в ряде случаев уход из жизни. Но как раз возрастание морального, культурного вакуума – наряду с проблемами в освоении актуального цивилизационного текста – даже «сгущая краски» не вполне однозначным образом влияет на ситуацию. Данный поворот темы, пожалуй, не слишком рационален, скорее из области «философии жизни» и «теологии вразумления». Его обоснование – в синергийной природе общества, движение которого определяется не только механикой социальной инерции или интересами политических структур.

Утрата культурной гравитации резко снижает витальность социума, вплоть до самоотрицания. [17] Тоска по несбывшемуся, отвращение к несовершенству совершённого, естественное отторжение смерти – где-то здесь скрыт детонатор «облачной» энергии сердец и пролегает критический рубеж цивилизованности. Инстинкт самосохранения личности, по-своему отрицая формулу клептократического разложения, порою буквально принуждает тех, кто лишь подвергся влиянию либо уже находится в зоне активного воздействия разрушительных или эскапистских эманаций, к отвержению расцвеченной симулякрами окаменелости. Социальная реабилитация возможна и как изменение в умах, и как проявление солидарности в очищающих действиях, и как размораживание молекул культуры, образующих генетические цепочки живого общественного организма, альтернативного сковывающей омертвелости. Все это возможно «в принципе». Вот только образуется ли критическая масса, необходимая для исторического поворота? И, напротив, какова численность смертельно опустошенных душ, людей, пристрастившихся к вкусу крови, затянутых в горнило отрицательной селекции? И как все-таки обстоит сегодня дело с точкой невозврата?

…Вглядываясь в исторический ландшафт, видишь – цивилизация (civil – городской, гражданский) прошла долгий путь от зарождения городов-государств к обустройству глобального града. Обронив по дороге впечатляющую фразу: «Городской воздух делает человека свободным».

Примечания

[1] Причем встреча с античным наследством в Западной Европе (его «узнавание») произошла дважды и оба раза не напрямую: через контакты с арабской культурой и, вскоре после образования Латинской империи, – с культурой византийской, формируя общий вектор идеологии гуманизма. Знакомство же с римским правом происходило через обретение «византийских» дигестов Юстиниана (ср. опыт и следствия знакомства с римской юридической мыслью в Голландии во времена Реформации).

[2] «Мейфлауэрское соглашение» (Mayflower Compact, 1620).

[3] Все-таки первой страной, которая в Новое время (т.е. после торговых городов-республик Средиземноморья) ввела категорию «республика» в обиход как название государства, была Речь Посполита – «Республика» (Najja?niejsza Rzeczpospolita – Serenissima Res Publica), объединившая Польское королевство и Великое княжество Литовское (Люблянская уния 1569 г.) при сохранении на троне избираемого сеймом пожизненного монарха. Она же была первой европейской державой, принявшей писаную конституцию (3 мая 1791 г.).

[4] Основа конфедерации была заложена в 1579 г. Утрехтской унией. После «клятвенного отречения» от присяги Филиппу II в 1581 г. и ряда неудач с временными сюзеренами, семь северных провинций в 1587 г. решили перейти к республиканской форме правления (Республика Семи Объединённых Нижних Земель – Republiek der Zeven Verenigde Nederlanden). Власть в Соединенных Провинциях принадлежала Генеральным Штатам и Государственному Совету. Обладая равными правами в Генеральных Штатах и также правом вето, провинции были почти полностью автономны в решении внутренних вопросов. Провинциальные штаты в свою очередь зависели от решений городских магистратов. А основанная в 1602 г. нидерландская Ост-Индская компания от имени Генеральных Штатов обладала правом объявления войны и заключения мира, могла строить в колониях города и крепости, чеканить монету, заключать договоры с туземными властями, назначать чиновников.

[5] «Акт о клятвенном отречении» (Plakkaat van Verlatinghe, 1581).

[6] «Иоанн Солсберийский известен медиевистам, прежде всего, как автор первой на латинском Западе фундаментальной, хотя и не лишенной некоторых противоречий, “теории тираноубийства”, в которой отстаивается мысль о долге каждого христианина свергнуть неправедную власть. Теория основывалась как на толковании отдельных мест Священного Писания, так и на многочисленных “примерах” (exempla) из античной и ветхозаветной истории, доказывающих тезис схоласта о том, что тираническую власть, лишенную добродетели и погрязшую в грехах, ожидает жалкий конец (“Omnium tirannorum finem esse miseriam”). Идею “неминуемого воздаяния” государю за его преступления, хорошо знакомую по сочинению раннехристианского писателя III–IV вв. н.э. Лактанция “О смерти гонителей” (“De mortibus persecutorum”), Иоанн развил в целую этическую систему, в основе которой лежит объяснение таких понятий, как “справедливость” (justitia, aequitas), “закон” (lex), “право” (jus) и, особенно, “свобода” (libertas)». А.К. Гладков. Persecutor ecclesiae: европейские «тираны» XII века в произведениях Иоанна Солсберийского / Сер. История. Международные отношения, вып. 1 / Известия Саратовского университета. Т.9 // Саратов: Саратовский университет, 2009. – С.31.

[7] Thomas Aquinas. «De regimine principum ad regem cypri».

[8] 17 марта 1649 г. парламент упразднил монархию как «ненужную, обременительную и опасную для блага народа», а 19 мая, проголосовав за «Акт об объявлении Англии республикой» («An Act declaring England to be a Commonwealth», т.е. конституировав Commonwealth of England), взял на себя управление страной. Принятие Кромвелем в 1653 г. титула пожизненного лорда-протектора Англии, Шотландии и Ирландии означало режим личной власти и регентство (включая право назначить преемника – с 1657 г.).

[9] Anonymous. «Two Treatises of Government» (John Locke, 1690). Второй трактат («Essay concerning The True Original, Extent, and End of Civil-Government»).

[10] См. «Метрополис» Фрица Ланга (Friedrich Lang, «Metropolis», 1927).

[11] Александр Неклесса. Номенклатурное государство. // Будущее как предчувствие. http://www.intelros.ru/intelros/biblio_intelros/budushhee-kak-predchuvstvie/.

[12] Эрих Фромм. Анатомия человеческой деструктивности (Erich Fromm. «Anatomie der Menschlichen Destruktivitat», 1973).

[13] В разновидностях ли «социализма в одной стране», «национального социализма», «корпоративизма» либо «хустисиализма». Или же «Нового курса» (New Deal) и т.д.

[14] «“Оранжевыми” принято (было – А.Н.) называть организации, откровенно пародирующие деятельность политических партий и движений. Перенимая внешние признаки политических партий, они вместе с тем ставят в качестве программных заведомо несуразные и абсурдные цели». (Ю.Г. Коргунюк, С.Е. Заславский. Российская многопартийность: становление, функционирование, развитие // М.: Фонд ИНДЕМ, 1996. – С.126). Определение «оранжевые» происходит от символики голландских контркультурных и анархистских движений «Прово» и «Партия гномов» (1965 г.). Синтез же контркультуры и политики прослеживается уже в польском движении Pomaranczowa alternatywa («Оранжевая альтернатива»), действовавшем преимущественно во Вроцлаве в восьмидесятые годы. Дальнейшее развитие и новое звучание данная тенденция получила в ходе украинской «помаранчевой (оранжевой) революции» осенью 2004 года.

[15] Примечательно формирование в рамках православного богословия, однако же в иной социальной среде, политической философии, аналогичной по духу приведенным выше примерам. Так ученик Петра Могилы Иннокентий Гизел, бывший ректором Могилянской коллегии, а затем архимандритом Киево-Печерской лавры в трактате «Мир с Богом, человек» (1669 г.) признавал право на восстание, т.е. лишение государя власти, если тот нарушает условия договора с народом. Характерно и то, что после смерти автора книга была запрещена московским патриархом.

[16] Цивилизационный разлом в данном случае – северо-восточный рубеж распространения городов, обладавших местным самоуправлением. «Магдебургское право» предоставлялось юго- и западнорусским городам еще в Галицко-Волынском княжестве. Первым его получил, по-видимому, Сянок в 1339 г., Львову права были предоставлены в 1356 г., Каменец-Подольску – в 1374 г., Бресту в 1390 г., Гродно в 1391/1469 гг., Киеву в 1494-1497 гг., Минску в 1499 г., Могилеву в 1561/1577 гг. Витебску в 1597 г., Гомелю в 1670 г. и т.д. Другими словами, эта рубежность примерно совпадает с границей Юго-Западной Руси (население которой исповедовало в основном православное толкование христианства) вплоть до верховий Днепра, включая и переходивший из рук в руки Смоленск, которому данное право, возможно, даровал еще Витаут в начале XV века. (В 1611 г. город получает его от Сигизмунда III). А, скажем, Чернигов, Глухов, Кролевец, Стародуб обрели его в 1618 г. после перехода Чернигово-Северщины к Польше согласно перемирию. Местное самоуправление сохранялось в западных и южных городах страны вплоть до XIX века (последним получил г. Романов в 1817 г.). В 1831 г. городское право в Российской империи в целом упраздняется (в Киеве оно было ликвидировано царским указом от 04.01.1835).

[17] Александр Неклесса. Праведное дело // Великая серость и музыка революции. http://www.intelros.ru/intelros/biblio_intelros/velikaya-serost-i-muzyka-revolyucij/.

Ключевый слова

гражданское общество, городская культура, право на восстание, модернити, национальное государство, демократия, политическая машина, этатизм, поздний индустриализм, государство-корпорация, контрактный мир, мягкие революции, гражданское неповиновение, моральное сопротивление, трансформация, социальное облако, самоорганизация, индивидуальный суверенитет, партисипативность, культурная гравитация.

© Александр Неклесса, 2012

Доклад 14 октября 2011 года на Международной научно-практической конференции: Российская государственность: история, современность и перспективы развития, г. Владимир.

Основные результаты прогноза

При составлении прогнозов по отношению к какому-либо социальному объекту полезно опереться на те его качества, которые представляются устойчивыми во времени. В этом плане для Российской Федерации можно выделить следующие характеристики:

(1)   Политическая система РФ является идентичностно негомогенной политией, или, другими словами, политией ордынского типа.[1]

(2)   Правовая система РФ обеспечивает несогласованность институционального поля общества.[2]

(3)   Российский социум в основной своей массе сильно фрагментирован – вплоть до полной неспособности формировать публичный интерес, продвигать и отстаивать его.

К великому моему сожалению данные качества являются «долгоиграющими», потому в качестве среднего сценария развития постсоветской государственности можно обозначить сохранение имеющегося на 2011-й год статус-кво. «Вертикаль» будет удерживать свою гегемонию в рамках «мягкой власти», продолжая эксплуатировать социальные низы и контролировать политическое поле вместе с крупным и средним бизнесом. Основная масса населения будет оставаться в десубъективированном состоянии, неугодные политические силы будут «зачищаться» как на политическом поле, так и на уровне экономических основ. В то же время будет сохраняться наличествующий уровень личных свобод, наслаждаться которыми может каждый при выполнении главного требования к населению со стороны правящей команды – «Дома сидеть надо!»

Основное ограничение данного сценария связано с нарастающим неприятием основной массой жителей страны сложившегося социального порядка – его несправедливости в части расслоения граждан, как имущественного, так и правового, его цинизма и безнравственности, его террора со стороны как криминальных структур, так и разнообразнейших начальников «вертикали», которые, впрочем, зачастую представляют собой все тот же криминал, или его «крышу». Это может привести к потере легитимности властного положения правящей группы со всеми исходящими отсюда последствиями.

Потому повышается вероятность развития событий с переходом к тому сценарию, который можно обозначить как худший. В рамках данного сценария сложившаяся структура социального порядка в основных своих чертах будет сохранена через усиление властного насилия – как физического, так и дискурсивного. В рамках свертывания имеющихся свобод на этом пути возможно даже установление какого-либо варианта тоталитаризма.

Ну и в заключение о хорошем сценарии. Возможен вариант, что правящая команда озаботится повышением своей легитимности, и начнет реализацию национального проекта, т.е. трансформации имеющейся политии в таковую, которая характерна для национального государства. Некоторые необходимые моменты для успешной национализации ордынства могут быть почерпнуты из европейской истории.[3] Обычно данный процесс протекает через классическое западное полицейское государство, когда суверен по каким-то соображениям ограничивает себя следованием какой-то четко артикулируемой модели общего блага. Потом формируется нация-ордынство – сообщество равных в правах, имеющее установку на политический суверенитет в рамках своего государства. И завершается этот процесс включением в нацию большинства взрослого населения страны.

Политически гомогенные и негомогенные социоры

Рассмотрение всего множества известных истории социальных организмов (социоров) позволяет ввести одно очень интересное различение, которое определяет для них два больших класса. В основе данного различения лежит степень гомогенности политической сферы социума, то, насколько сильно политический класс рассматриваемого социора идентичностно [4] отделяет себя от управляемых ими людей. При этом выделяется достаточно большая группа социоров, в которых политический класс общества позиционирует себя и социально, и идентичностно достаточно далеко от управляемых масс людей, вплоть до провозглашения своего биологического отличия. Будем называть подобные социоры –  «ордынствами». Классическими ордынствами были все «старые режимы» – монархии позднего средневековья, знать которых часто настаивала именно что на своей биологической особости. При этом в противовес ордынствам-монархиям в том же средневековье существовали и города-государства, в которых не было столь сильного идентичностного самоотделения политического класса от управляемых сограждан. Другим примером идентичностно гомогенных политий могут служить современные западные национальные государства / либеральные демократии, политический класс которых четко позиционирует себя антропологически как плоть от плоти народной.

На всей глубине писанной истории мы можем найти как социоры ордынского типа, так и идентичностно гомогенные социоры. При этом к первым обычно тяготеют монархии и автократии, а ко вторым – города-республики и национальные государства. Данное различение было отражено и в политической мысли человечества: обоснованию благостности ордынского устроения общества посвятили себя, например,  Платон, Гоббс, и др., а неордынская традиция развивалась в то же время Аристотелем, Макиавелли, Локком, и т.д.

Обычно соответствующая политическая мысль легитимирует ордынское устроение государственности, используя два базовых мифа. Во-первых, это постулирование «войны всех против всех» в качестве основного состояния людей при отсутствии внешнего управляющего воздействия на них. И, во-вторых, миф о патернализме, о том, что низы не смогут выжить без заботы о них верхов. И понятно, что основа политической мысли неордынской традиции – мудрость коллективного разума человеческой общины – в случае ордынской традиции обычно «вытеснена за пределы», что порождает хороший критерий идентификации ордынского устройства наличествующего социального порядка, заключающегося в ответе на вопрос: насколько обычное социальное место рядового обывателя изоморфно месту овцы в стаде при пастухах? Именно такая дегуманизирующая практика, как низведение социальных низов в представлениях верхов до «скота в ландшафте», и фиксация этого в повседневных рутинах социального порядка, четко позволяет определить ордынское устроение рассматриваемого социума. Например, в СССР обыватели были не только практически полностью подобны «овцам в стаде», но и более того, от них требовалось быть именно что «овцами-автоматами», поскольку им (в отличие, например, от классических ордынств / монархий) не позволялось даже «взбрыкнуть» при случае, что есть обычно «прошитое» в социальности неотъемлемое «право» всего живого.[5] Таковая девитализация людей придавала особый «шарм» ордынской сущности советского социального порядка.

В постсоветской России обыватель отличается от условной овцы возможностью совершить «дауншифтинг» (т.е. перейти на более низкие социальные позиции, «растворившись в ландшафте»), и возможностью выехать за пределы страны. Тем не менее распространенность в определенных релевантных дискурсивных слоях терминов «быдло», «гопота», «лохи», и т.п. четко показывает представления об управляемых в начальственных головах Российской Федерации (РФ). К тому же российское начальство очень не одобряет низовой протест, однако любит поговорить о патернализме, и о том, что «эти там» «поубивают же друг друга» без отеческой начальственной заботы. Так что дегуманизирующие и девитализирующие практики продолжают определять имеющийся социальный порядок, хоть и в чуть более «поистрепавшемся виде», чем то было в СССР. Плюс к тому – развивающиеся практики фиксации различными социальными слоями своей «выделенности» главным образом через сотворение произвола и применение насильственных действий по отношению к «оттесняемым вниз». Т.е. нет никаких оснований считать, что постсоветская Россия по результатам произошедшей трансформации перестала быть ордынством, хоть она и изменилась существенно в некоторых своих характеристиках.[6]

Особенности макро-стратификации ордынских социумов

Естественная социальная стратификация любого социора, наводимая на общество властным отношением,[7] приобретает дополнительные черты в случае реализации в социуме социального порядка ордынского типа.

Рассмотрим сначала стратификацию, определяемую универсальностью властного отношения.[8] Любое общество содержит в себе людей, основной деятельностью которых является управление другими людьми. Данные люди формируют так называемый общественный актив. Для остальных людей, принимающих наличествующий социальный порядок, будем использовать термин «масса». В активе дополнительно выделяется слой тех, кто принимает участие в разрешении стратегических вопросов общества. Обычно данный слой называют политической элитой. При этом известно, что так введенная элита является достаточно трудно фиксируемым на опыте социальным объектом, и потому элитологические исследования обычно подменяют изучаемый объект на генералитет – людей, занимающих формальные верхние социальные позиции общества. Очевидно, что элита во многом пересекается с генералитетом, однако в то же время понятно, что как бывают и генералы, которые включены в цепочки принятия и согласования особо важных решений, так бывают и не генералы, которые включены в данные цепочки.[9]

Итак можно видеть, что в любом социоре только из-за наличия политической сферы возникают указанные выше социальные страты: элита, включенная в актив общества, и масса. Если же еще принять во внимание и политическую гегемонию, осуществляемую элитой, то по отношению к ней в обществе возникает и база ее поддержки, обычно называемая средним классом, и состоящая из внеэлитного актива и верхнего слоя массы, и страта «всегда и безусловно ни с чем не согласных», которую можно определить термином «коагулят».[10] Различные социологические исследования дают оценку численности актива текущего российского общества на уровне 8-10% от взрослого населения, для среднего класса – 20-25%.  Численность коагулята может быть оценена на уровне 3-5%. Численность политической элиты страны – примерно 5 тыс. человек (менее 0,005%).

Перейдем теперь к рассмотрению социора, «отягощенного» социальным порядком ордынского типа. Как уже говорилось выше, данный социальный порядок характерен тем, что «высшие слои» общества начинают отделять себя от управляемых антропологически, формируя сильную ментальную границу в общественном сознании. Очевидно, что данные «верхние слои» основных выгодоприобретателей социального устройства (будем далее называть их словом «небожители») включают в себя (1) политическую элиту общества, (2) генералитет, (3) всех остальных, признаваемых первыми двумя группами в качестве «своих», заслуживающих специальной заботы о себе. Группу (3) главным образом слагают члены семей и еще не деклассированные потомки бывших представителей слоев (1) и (2). При этом некоторое количество небожительских социальных мест резервируется и для особо одаренных людей «снизу» – для «обновления крови», так сказать.[11] На другой социальный полюс от небожителей оттесняется большинство представителей массы, которые в сознании небожителей слабо отличаются от «скота в ландшафте». И в промежуток между небожительским и народным полюсами попадают те, кто берет на себя основную нагрузку по обеспечению гегемонии небожителей в обществе.[12] Эти люди, не являясь небожителями сами, тем не менее стремятся ментально «быть рядом» с небожителями, быть полезными им, обслуживать их. Они же главным образом и оттесняют прочее «быдло» (и других менее удачливых своих собратьев) «вниз», «подальше» от небожительского мира, тем самым обслуживая и поддерживая поляризацию на небожительской ментальной границе. Будем называть данную социальную группу из указанного ментального «зазора» – вертухаями.

Идентичностно вертухаи достаточно сильно сплочены перед лицом отталкиваемой ими «вниз» народной массы, что не мешает им внутри себя быть крайними индивидуалистами. Вертухайская атомизация обусловлена тем, что небожители инкорпорируют к себе лишь незначительную часть жаждущих, вследствие чего среди вертухаев царит предельный социал-дарвинизм. Система вертухайского отбора закрепляет практики гипертрофированной услужливости по отношению к «верхним» по иерархии, зависти и ревности по отношению к «одноуровневым», пренебрежения по отношению к «нижним», в общем все-то, что обычно характеризуется метафорой «куриный насест». Именно данный слой общества наиболее полно воплощает в себе и «войну всех против всех», и «патернализм», который закрепляется как пассивностью его представителей из-за высокой цены риска от «неправильного действия», так и постоянным ожиданием подачек и прочих «благодарностей» от начальства.

Идеологически вертухаи пытаются адаптировать себе представления небожителей, но делают они это в меру своего понимания и на основе своего жизненного опыта, потому результат у них получается сильно разжиженным цинизмом и ханжеством. При этом осознание своей «чуждости» миру небожителей, куда они сильно и постоянно жаждут попасть «своими», закладывает в основу их итогового этоса значимый комплекс неполноценности, который они обычно компенсируют, «отрываясь» на нижних по иерархии.

Нетрудно видеть, что в своих социальных и этических отношениях мир вертухаев сильно замешан на том, что А.А. Зиновьев называл коммунальностью.[13]

Вертухаев в общем-то можно обнаружить практически во всех слоях общества. Вертухаями является значительная часть актива, многие представители среднего класса, многие из коагулята.[14] И даже в массе обывателей значительное количество хотели бы оказаться на вертухайском жизненном пути. В то же время тот же актив содержит и тех, кто резко отстраивает себя от вертухайского сообщества. Много подобных людей также наличествует в среднем классе, и еще больше – в основной народной массе.

Еще одним общим свойством ордынского социального порядка является следующие моменты. При взгляде «вниз» из своего социального места небожитель практически всегда видит одних только вертухаев, ближние к себе и очень сплоченные их слои. Для того, чтобы увидеть кого-либо из народа небожителю надо сильно постараться. Соответственно, все представления небожителей о народных массах формируются лишь на основе наличествующей у них информации о вертухайских нравах и повадках. Справедливо и обратное – народ при взгляде «вверх» видит все тех же вертухаев, слагающих нижние слои руководителей. Более того, основная масса вертухаев также никогда не видела небожителей: поле их зрения ограничено «сверху» лишь той популяцией, которая занимает чуть более высокие «жердочки» иерархического «насеста». Все это имеет смысл иметь в виду при анализе письменных источников «о народе» – ведь народ сам увы «говорить» не умеет.

Несогласованность российского институционального поля

Рассмотрим далее следующий специфический российский момент – несогласованность институционального поля страны.[15] Свойство несогласованности институционального поля возникает в ситуациях, когда формальные нормы, поддерживаемые центрами силы общества, сильно отличаются от институтов, которым люди следуют в силу своих обычаев. «Сама структура несогласованных институциональных полей создает в обществе ряд особенностей, отличающих такие общества от других, управляемых согласованными институциональными полями:

1. Существенное отличие актуального институционального поля от формальных норм создает в социуме состояние «перманентного произвола». Осознание обществом перманентности произвола в стране, чему способствуют оппозиционные и внесистемные социальные агенты, сказывается на легитимности сложившейся системы центров силы общества не лучшим образом.

2. Дефицит легитимности общественного устройства требует резервирования дополнительных ресурсов для отражения соответствующих атак, т.е. приводит к возрастанию затратности общественной системы управления, ее склонности к насилию.

3. Возникают более высокие требования по квалификации управленцев для каждого уровня общественной иерархии, чем это, например, требуется при нормально легитимной бюрократии, действующей в согласованном институциональном поле. Данный фактор приводит к дефициту управленцев вследствие их неэффективного расположения по иерархии и/или к некомпетентности бюрократии на низовых уровнях при обычном копировании бюрократических структур из обществ с согласованными институциональными полями.

4. Возникает эффект незащищенности бюрократа вследствие всегда имеющейся возможности его наказания из-за творимого им по существующим «правилам игры» произвола. Этот же фактор способствует инфильтрации в бюрократию людей специфического морального склада, которые могут существовать в таких условиях.

5. В более широком плане несогласованное институциональное поле приводит к раздвоению сознания всех участников «игры», при котором в общественном сознании формируются слои «небесного» и «земного». «Небесное» связывается с недостижимой на практике утопией красивых демонстрационных формальных норм, а «земное» – с творимым центрами силы произволом. При этом также возникает стресс от необходимости терпеть произвол в виду «небесного» идеала, которому творящие произвол регулярно клянутся в верности. Разрыв между «небесным» и «земным» усиливает проблемы социализации юношества, и создает проблемы социальной интеграции людей рационального склада.

6. Несогласованные институциональные поля поддерживают в обществе правовой нигилизм, ибо при наличии хоть одного закона, созданного лишь для демонстрации, трудно убедить кого бы то ни было, что другие формальные правила не таковы.»[16]

Первым источником несогласованности институционального поля в РФ является склонность ее «верхов» к демонстрационному законодательству, когда законы устанавливаются не только вследствие наличия конфликтных зон в обычной части институционального поля, но и следуя логике пропаганды своей «цивилизованности». Как результат, образуются те самые институциональные «разрывы», которые начинают обильно эксплуатироваться вертухайским сословием для (1) усиления влияния своих социальных позиций через «отработку» возможности произвола по отношению к «посторонним», попавшим в ситуацию «разрыва», и (2) для извлечения административной ренты. При этом возможность извлечения ренты создает еще один источник институциональных «разрывов» – следующий из логики данного «бизнеса» – ведь массовость эксплуатации «разрывов» институционального поля с целью извлечения дохода позволяет считать, что в России вполне оформилась соответствующая «отрасль» народного хозяйства. Хорошее описание данной «отрасли» дал К.Ю. Рогов в своей модели мягких правовых ограничений,[17] которое можно представить следующим образом:

«Согласно К. Рогову писаные правила создаются таким образом и, главным образом, для того, чтобы их было можно и выгодно нарушать. «Выполнение таких правил – чистая издержка, а нарушение правил дает конкурентные преимущества». Поэтому происходит постоянный торг индивидуальных прав по нарушению правил. Государство предстает как «магазин», в котором «продаются» такие права. Государственные институты не следят за соблюдением правил, но карают за их несанкционированное нарушение, соответственно, мотивируя остальных на торг в отношении их прав на нарушение правил.

Должно существовать большинство, уверенное в повсеместности нарушения правил. Ценностные преимущества тех, кто соблюдает правила, существенно понижаются, а маргинальность таких людей получает идеологическое обоснование. Разговоры о повсеместности коррупции работают не на подрыв этой системы, а на пропаганду системы нарушения правил.

Правила нарушения правил изменчивы. Нельзя приобрести длительный иммунитет. Каждый субъект должен постоянно взаимодействовать с системой, проверяя, правильно ли он нарушает правила. Поэтому главная роль принадлежит политикам – тем, кто устанавливает новые правила нарушения правил, тем самым контролирует и просителей о правах на нарушение (граждан, бизнес), и чиновников, кто эти права предоставляет. В этом смысле «борьба с коррупцией» – необходимый элемент системы, поскольку в этом процессе политики утверждают свою власть и исключительное право менять правила нарушения правил, показательно наказывать за нелояльность к себе и режиму.»[18]

Понятно, что данная особенность РФ придает ее вертухайским социальным позициям дополнительную привлекательность. Вот как этот момент осветил Президент РФ, рассуждая о мотивациях российской молодежи: «молодёжь хочет быстрого успеха, <…> они хотят стать чиновниками. Почему? <…> понимаете, я всегда думаю о том, какие побудительные мотивы у человека, когда он выбирает свою будущую профессию, свой жизненный путь. <…> Я не говорю про министерские должности, а такие низовые должности. Там хорошо платят? Нет, платят плохо. А почему? А потому что это способ быстрого обогащения – коррупция. То есть они видят в этом пример того, как можно быстро, не прилагая труда, добиться успеха в жизни. <…> вот я приду там на какую-то низовую должность, возьму раз пять какие-то всякие подношения, которые мне принесут, и после этого, может быть, успокоюсь или своё дело открою. Хотя, как правило, никогда этим не заканчивается, это становится способом существования на всю жизнь, пока человека не поймали за руку или по каким-то причинам он из системы не вылетел.»[19] С полным пониманием всех нюансов «бизнеса» рассуждает г-н Президент – нельзя этого не отметить.

Обрисованная специфика социального положения вертухаев, дополненная особенностями институционального поля страны, определяет некоторые интересные общие моменты их группового психотипа, на которых я здесь останавливаться не буду.[20]

Библиография:

Зиновьев А.А. 1994: Коммунизм как реальность.- М.

Крупкин П.Л. 2010а: Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления.- М.: Флинта, Наука, 2010.- 568с.

Крупкин П.Л. 2010б: Об особенностях мотивации действующего российского актива. // Научный эксперт. 2010. №6. С.63-72. (http://modernity-centre.org/2010/06/29/kroopkin-114/).

Крупкин П.Л. 2010в: Эволюционная теория архетипов Юнга: архетипические моменты в структуре коллективной идентичности. // Публичное управление : теория и практика. № 3-4. С.303-311. – Харьков. (http://modernity-centre.org/2010/07/27/kroopkin-115/).

Крупкин П.Л. 2010г: К теории институциональных полей: Общие моменты. // Научный эксперт. 2010. № 10. С.98-109. (http://modernity-centre.org/2010/10/28/kroopkin-116/).

Крупкин П.Л. 2011а: Есть ли шанс догнать ушедший поезд? // Вопросы национализма. 2011. №5. С. 58-69.

Крупкин П.Л. 2011б: Российское общество и его политический класс:

взаимосвязь некоторых особенностей. // Центр изучения Современности, 18.08.2011. (http://modernity-centre.org/2011/08/18/kroopkin-128/).

Медведев Д.А. 2011: Встреча с представителями малого бизнеса Пензенской области. // Стенограмма на сайте Президента РФ, 14.07.2011. (http://www.kremlin.ru/news/11952).

Рогов К.Ю. 2010: Режим мягких правовых ограничений: Природа и последствия. // Inliberty, 22.07.2010. (http://www.inliberty.ru/blog/krogov/2471/).

Розов Н.С. 2010: Модель правовой ловушки и коррекция оппозиционной повестки дня. (http://www.nsu.ru/filf/rozov/publ/lovushka.htm).

Ссылки и комментарии:

[1] Ордынства – это политические системы, в которых правящий класс достаточно сильно отделяет себя от управляемых «низов» общества в идентичностном плане – вплоть до утверждения своего биологического отличия. Детали – см. далее раздел «Политически гомогенные и негомогенные социоры». См. также Крупкин 2011б.

[2] Несогласованное институциональное поле – это такая система социальных институтов, в которой формальные нормы писанного законодательства зачастую отличаются от обычных социальных норм достаточно сильно. Детали – см. далее раздел «Несогласованность российского социального поля». См. также Крупкин 2010г.

[3] Подробности освещены в работе: Крупкин 2011а.

[4] Под идентичностью здесь я имею в виду именно что коллективную идентичность (social identity), т.е. конкретный набор ментальных структур в сознании человека, задающий эмоционально важное для него самоотнесение себя к какой-либо группе, а также определяющий правила поведения людей в данной группе, правила приема/исключения людей в/из группу/ы, детали различения «свой чужой» для данной группы (Крупкин 2010а: 122). Не следует путать с персональной идентичностью (identity) – результатом интериоризации человеком набора своих социальных ролей, которая может и не нести эмоциональной нагрузки. Более детально модель коллективной идентичности и отличие ее от персональной идентичности обсуждены в работе: Крупкин 2010в.

[5] Напомню про одну важную характеристику живого: «Жизни свойственно вопрошать свои пределы».

[6] См. дополнительные детали по элитной ментальной границе в российском общественном сознании в: Крупкин 2010а: 307-321.

[7] Один социальный агент находится во властном отношении к другому социальному агенту, когда он способен навязать подвластному свою волю. Подвластный агент легитимирует властное отношение своим подчинением. См. детали в: Крупкин 2010а: 99-105.

[8] Подробнее – в: Крупкин 2010а: 87-89.

[9] Подробнее – в: Крупкин 2010б.

[10] Социальный коагулят обладает очень интересными характеристиками, которые однако не важны для темы настоящей работы. С этими свойствами можно ознакомиться в: Крупкин 2010а: 92-97.

[11] Все известные истории элитные сообщества имели работавшие процедуры инкорпорации «подходящих» людей из неэлитных социальных слоев.

[12] Т.е. в социорах-ордынствах средний класс перестает быть целиком базой гегемонии, хоть в лице некоторых своих представителей может все же к данной базе принадлежать.

[13] Детали по концепции коммунальности см, например, в: Зиновьев 1994.

[14] Тут имеется очень интересная диалектика: «ненавижу, но … люблю!», но она лежит в стороне от темы настоящей работы.

[15] Подробнее общая теория вопроса представлена в: Крупкин 2010г.

[16] Крупкин 2010г.

[17] Рогов 2010.

[18] Розов 2010.

[19] Медведев 2011.

[20] Подробнее данный вопрос освещен в: Крупкин 2011б.

(Автор: Крупкин П.Л.)

Опубликовано:  Крупкин П.Л. Перспективы развития российского государства: Взгляд из начала XXI века. // Российская государственность: история, современность и перспективы развития. Материалы международной научно-практической конференции. г.Владимир. 14 октября 2011 года. Владимир, 2012. С.204-213.

Культурные основы модернизации

А.А. Аузан

На XVIII Форуме издателей во Львове в рамках российского национального стенда “Книги России” и проекта “Публичные лекции “Політ.ua” лекцию “Культурные основы модернизации” прочел российский экономист, глава Института национального проекта “Общественный договор” Александр Аузан. Лекция состоялась 17 сентября во Дворце искусств.

Холмогорова Вера: Добрый день, уважаемые коллеги. Мы начинаем нашу, уже третью за сегодняшний день, публичную лекцию в рамках российского стенда „Книги России” на XVIII Форуме издателей во Львове. И сегодняшний наш гость – известный российский экономист, частый наш лектор в „Полит.ру” и  „Полит.ua”, руководитель Института национального проекта „Общественный договор” и член комиссии при президенте России Дмитрии Медведеве по вопросам модернизации и технологического развития Александр Александрович Аузан.

Александр Аузан: Добрый день, уважаемые друзья. Мои московские друзья уже знают, что в первые декады месяца я приемлемый человек и со мной можно иметь дело. Во вторую декаду я заметно порчусь, в третью декаду ко мне лучше не подходить. Объяснение очень простое – раз в месяц, а именно в последнюю неделю месяца Консультативная группа, которой я руковожу с января, делает доклад Президенту России, альтернативный Правительству РФ по какому-то вопросу. Причем, какой именно вопрос мы узнаем в первую декаду. Будь это, например, универсальная электронная карта или инженерное образование в России или, не дай бог, ядерная медицина, – но консультативная группа должна за 3 недели подготовить доклад. Есть, однако, у нашей группы и своя, инициативная повестка. Один из вопросов, который Консультативная группа подготовила как свой проект касается культурных факторов модернизации.

Мы с вами находимся во Львове на улице Коперника. У Зигмунда Фрейда есть статья, 1916 года о значении психоанализа, он сказал в этой статье, что есть три открытия – открытия Коперника, Дарвина и, как он мягко выразился, – открытие психоанализа (т.е. открытия Фрейда), которые человечество не хочет никак признавать, хотя это величайшие открытия. Они неприятны для человечества. Коперник сообщил человечеству, которое полагало, что живет в центре Вселенной, что это не так. Дарвин сообщил человечеству, которое ощущало себя венцом развития, что это не так. Фрейд сообщил человечеству, которое полагало, что уж себе человек хозяин, что это не так.

Хочу продолжить эту печальную цепочку – последние дискуссии привели к выводу, что и те возможности в историческом прогрессе, которые казались почти что автоматическими, оказались мягко говоря резко преувеличены. Поэтому первое о чем я буду говорить – это о результатах в связи с т.н. «модернизационной гипотезой». Потому что в последние несколько лет вышли мощные, очень интересные труды экономистов, социологов и политологов, которые нельзя сказать, что подводят итог дискуссии, дискуссия продолжается, но «модернизационная гипотеза», сформулированная Сеймуром Липсетом 50 лет назад, получила совершенно другое развитие.

Давайте вернемся к понятию модернизации и пониманию того, как реализуется модернизационный процесс. Пожалуй, первоначальное определение модернизации было сформировано Максом Вебером, и оно было достаточно простым: модернизация – это переход от традиционного общества к модерну, современному обществу. Оно, конечно, для XXI века не годится по некоторым причинам: есть страны, которые из традиционного общества вышли, а в современное общество не пришли, или во всяком случае не завершили процесс. Например, моя родная страна – Россия, которая 300 лет назад стала выходить из традиционного общества. Следов традиционного общества в России, пожалуй, что и нет, за исключением некоторых регионов, например, Северного Кавказа, где идет вполне канонический процесс, характерный для традиционного общества при его переходе в модерн. Поэтому с модернизацией даже в определении того, откуда-куда, тут все сложнее обстоит, чем считалось 100 лет назад.

Тем более по вопросу – как это происходит. Потому что, напомню, что Липсет, будучи главой институциональной школы социологии, на основе опыта ряда стран сформулировал модернизационную гипотезу. Гипотеза Липсета касается, я бы сказал, порядка этого движения – от экономического роста к устойчивой демократии. Есть два граничных условия, а именно уровень образования населения и более или менее равномерное распределение имущества между гражданами страны, которые открывают путь к совершенствованию политических институтов. Если вы не соблюдаете эти условия, то сколько вы не стройте демократию, она оказывается неэффективной. Надо сказать, что 50 лет дискуссии вокруг теории Липсета, пересчеты данных давали самые неожиданные повороты. Ну, например, экономисты, посмотрев на материалы Липсета, фактически выдвинули другой вариант объяснения тех материалов, с которыми работал автор. Например, страны, где климат не способствует жизни европейцев, оказались неспособны к модернизации; страны, где европейцы хорошо укоренялись и размножались, оказались успешно модернизированными странами.

В последние 20 лет много было попыток доказать, что существует обратная причинная связь: сначала демократия, потом экономическое развитие. С другой стороны, пытались доказывать каузальную связь экономического развития и демократии. Есть и более тонкие суждения. Могу привести два примера с нашими отечественными разработками. Андрей Илларионов 5 лет тому назад опубликовал работу о «барьере несвободы». Ему удалось показать статистически, что валовый продукт на душу населения свыше определенного (исторически постоянно растущего) уровня наблюдается только в демократических странах. То есть, только до определенного уровня развитие может идти без демократических институтов, но высшая точка достигается только там, где политические институты хорошо развиты.

С другой стороны, существуют исследования академика Виктора Полтеровича и профессора Владимира Попова. Они показали, что демократические институты оказываются результативными, если существует сильный правопорядок. Т.е. если до этого достигается исполнение законов, то демократия дает положительные эффекты, в том числе и экономические, если исполнение законов не достигнуто, то демократия дает отрицательные эффекты.

Наконец, Асемоглу, Робинсон, Джонсон, Яред опубликовали в 2007 году работу, обобщающую международные исследования. Вывод однозначный: одновременная связь между демократией и высоким доходом с точки зрения формальной статистики отражает воздействие упущенного фактора.

Поэтому сейчас дискуссия перешла в следующую фазу: а каков этот третий фактор? Два года назад на английском языке (и в этом году на русском) вышла работа Норта, Уоллиса и Вайнгаста. Норт – известнейший экономист, нобелевский лауреат, Вайнгаст – один из крупнейших политологов, а Уоллис – выдающийся историк. Тройственная работа очень интересная, – она подвергается сейчас критике в западном мире, хотя мне кажется, что она очень достоверна. Они говорят то, что раньше в американской социальной науке не было принято говорить. Работа потрясающая. И еще как сказал один петербургский историк:  «зря экономисты из мейнстрима боятся, что институциональные экономисты попытаются стать мейнстримом. Они не пытаются стать мейнстримом, они пытаются создать новую социальную философию. Они не претендуют на доминирование в экономической теории, они претендуют на доминирование в социальной теории в целом». И книга Норта, Уоллиса и Вайнгаста – это очередная попытка создать новый закон в социальной теории, в первую очередь на основе нового прочтении модернизационной гипотезы.

Для тех кто не читал книжку, я могу коротко изложить основные идеи. Они состоят в следующем: сейчас существует три модели т.н. социального порядка  (книжка и называется Violence and social order – „Насилие и социальный порядок”). Одна из них не представляет особого интереса – это примитивный социальный порядок, который сохраняется больше для этнографического изучения, нежели экономического. Но две других активно конкурируют друг с другом – 25 стран мира принадлежат к порядку открытого доступа, и эти страны экономически и политически успешны. А 175 стран мира принадлежит к т.н. natural state – «естественному государству». Но революционность их выводов состоит в чем. Если достигается три условия: элиты применяют закон к себе, негосударственные организации живут дольше, чем их руководители, и, наконец, осуществляется коллективный контроль за средствами насилия, то постепенно (модернизация исторически требует не менее 50 лет) возникает взаимная связь демократических политических институтов и динамического роста.

Еретичность этой идеи, в частности, в том, что раньше – это последние два века – считалось, что существует прогресс, и следовательно есть страны, которые просто движутся впереди – и это норма. А вывод Норта, Уоллиса и Вайнгаста совершено не такой – нормальным является режим натурального, естественного государства, а исключением является режим открытого доступа. Очень редко странам удается выйти на этот путь, это флуктуация истории, –  выход в успешный режим существования. По существу речь идет о том, что модернизация это не задача, это проблема, которую страна может решить, а может не решить и неизвестно существует ли для страны решение этой проблемы. И факторы решения этой проблемы лежат не в политических и экономических характеристиках, а в соотношении формальных институтов и неформальных практик. И это очень важно, потому что законы можно принимать какие угодно, и они могут быть сигналами о том, что вот мы имеем прогрессивный закон, но только он не работает!

Институциональные экономисты довольно давно искали в сфере неформальных институтов связки культуры и экономики: недавно в России был реализован проект, который формально называется «Культурные факторы модернизации» и проходил под эгидой консультативной группы Президентской комиссии  по модернизации, а между собой мы его называли „Россия, понедельник, 13”( потому что он был начат в понедельник 13 декабря, закончен в пятницу, 13 мая). В проекте участвовали Александр Архангельский, Павел Лунгин, Виталий Найшуль, ряд моих коллег – молодых экономистов из МГУ им. М.В. Ломоносова, петербургские социологи из Центра независимых социологических исследований. О результатах этого проекта и пойдет речь далее.

Наличие двух социальных порядков в мире довольно хорошо статистически иллюстрировано, потому что в конце 90-х годов ХХ века вышла работа Мэдисона, – и я до сих пор поражаюсь почему за двести лет это никому не пришло в голову (по крайней мере за последние 100 лет). Подумайте, сколько лет существует более или менее правильная экономическая статистика, –  в Англии с XVIII века, в России с середины XIX века, во Франции с начала XIX века, в Германии с середины XIX века, а если мы учтем еще данные о состоянии соответствующих Империй, то мы так или иначе увидим, что мир статистически описывается почти за 200 лет. И почему-то никому до Мэдисона не удавалось додуматься и положить эти данные на графике за 200 лет (точнее, с 1820 года, с которого существует сопоставимая статистика по населению и валовому продукту).

А когда он это сделал, результат выявился такой: есть две траектории развития стран, и переходы между ними очень редки. Фактически, у стран, которые вступили на «высокую» траекторию А (это страны Северной Америки и Западной Европы), – у них в принципе многолетняя скорость движения выше, при том, что темпы роста ниже. И теперь Норт, Вайнгаст и Уоллис объяснили, почему эти две траектории – это два разных социальных порядка.

Кстати, догадку об этом высказывал Егор Гайдар. Он говорил, что «транзитные» страны показывают, в принципе, большую «волатильность» – они сильнее растут в условиях подъема и сильнее падают в условиях кризиса. Кризис 2008-2009 года это доказал. То же самое было ранее показано на примере развивающихся стран. Главное не в тех темпах, которые развивают страны траектории А, у них темпы не выше, а ниже; за счет чего они выигрывают? У них периоды спада короче и спад меньше. Мир до 19 века вообще, скорее всего, не развивался, он колебался. Прошла чума или война, снизилось количество населения – упал валовый продукт. Расширилось население – увеличился. Конечно, есть и технологический фактор, но он совершено не свидетельствует о наличии какой-то линии прогресса.

Есть, таким образом, 2 траектории, и связаны они с социальными порядками, и секрет понятно в чем – один из этих порядков имеют сильные институты, – они хорошо реагируют на непредвиденные обстоятельства, они гасят негативные факторы, поэтому не происходят длинные и глубокие падения, отсюда такой результат.

Нас интересует не то, что страны разошлись по этим траекториям. Нас интересует переход с одной траектории на другую, и почему к этому надо стремиться.

В мире, где возникла серьезная конкуренция, вы не можете жить как жили, как вам нравится, потому что Вам тогда нужно закрыть границу, выключить телевизор и закрыть Интернет. А если вы этого не делаете, то на вас все время давят страны, которые идут по траектории  А, и в этом случае вы вынуждены модернизироваться, даже если вы этого не хотите, но если вы этого хотите – это не означает, что модернизация получится. Есть пять случаев успешного перехода на «высокую» траекторию: Япония, Южная Корея, Сингапур, Тайвань, Гонконг. Два из этих случаев – вообще-то города, а не страны, т.е. совсем другие условия. Там издержки контроля совершенно другие, чем в большей стране, пространственно разбросанной. Например, знаменитый авторитарный модернизатор Сингапура Ли Куан Ю когда приехал в Москву, сказал – «Я прошелся по улицам вашего города и увидел у роскошного магазина прилично одетую женщину, которая видимо имеет образование, она просила милостыню. У вас непорядок в государстве». Это сказал человек, который управляет городом, применяет естественные средства контроля в духе Гарун-аль-Рашида: посмотрите на наряды жен чиновников и поймете как у вас обстоит дело с коррупцией. В масштабной стране такие методы не работают. Строго говоря, мы Сингапур и Гонконг должны выносить за скобки. В трех же других случаях переходы осуществляют страны – это Япония, Южная Корея и Тайвань. Причем подчеркиваю, что переходы еще не завершенные, но на новой траектории они закрепились. Два начавшихся перехода – это Малайзия и Таиланд. Причем похоже, что Малайзия в кризисе 2008-2009 года подтвердила, что она стартовала на высокую траекторию и дойдет. Малайзия это первая мусульманская страна, которая создала механизм роста, новую модель роста. До нее это были либо христианские страны, либо буддистские.

Мы попробовали посмотреть – а как на экономическую модернизацию воздействуют те культурные факторы, которые замеряются. Социометрия существует не так давно, как экономическая статистика, она существует лет 40. И есть разные методики – Инглхарта, Шварца, Хофстеде. В рамках нашего проекта по всем модернизированным странам, по странам траектории А и странам  «пятерки», которые перешли на траекторию А за последние 50 лет, мы посчитали, что у них происходит с социокультурными характеристиками (по кросс-культурным сопоставлениям) и увидели, что значимо во всех пяти перешедших странах (и во всех странах, которые еще раньше принадлежали к категории А). Все пять стран показали, что в процессе модернизации росло значение рационально-секулярных ценностей по сравнению с традиционными, падала дистанция власти (т.е. отношение к власти как к чему-то чуждому), резко укреплялась значение ценности индивидуализма, росли ценности самовыражения. У них всех существует высокая ориентация на будущее, причем результат для людей важнее процесса. Пока мы не можем сказать, что это факторы, это скорее индикаторы, симптомы того, что страна находится в процессе модернизации – как температура, давление и т.п.

Если мы начнем говорить о России, что там с этими симптомами? Только два из них свидетельствуют о том, что страна идет к модернизации: это высокий уровень индивидуализма (Россия одна из самых индивидуалистичных стран) и высокий уровень ценности самореализации. Нам хотелось проверить предположение о наличии таких культурных факторов и их воздействии на модернизационные процессы через социологическое исследование. Это исследование было проделано нашими партнерами из Санкт-Петербурга, из Независимого Центра социологических исследований при содействии Фонда поддержки гражданских инициатив «Стратегия 2020».Социологи анализировали, как в инновационном секторе действуют наши соотечественники: в России (в Санкт-Петербурге), в Германии (в Берлине и Серерном Рейне-Вестфалии) и в США (в Нью-Джерси и Мэриленде). Были выявлены характеристики, – они не имеют никакого этногенетического, исторического характера, – очевидно, что они существуют «здесь и сейчас». И выявлено, что черты повторяются. Обобщение по Германии –чем отличаются русские? Во-первых, отношение к профессии как к призванию, а не как к средству карьеры. Во-вторых, универсализм, т.е. не готовность работать в системе разделения труда, а желание делать все самому, третье – индивидуализм очень высокий, доходящий до конфликтности. Примерно такие же результаты по США, но в американском материале прекрасная фраза сказана менеджером-американцем – это характеризует следствия: „Если вы хотите сделать уникальную вещь – закажите русским, если вы хотите сделать 10 одинаковых – заказывайте кому угодно, только не русским”. Сводные характеристики, полученные по всем трем странам, показаны в подготовленной нашими партнерами-социологами таблице.

Все это имеет обратную сторону, которая связана с минусами и отражается на том, например, как наши соотечественники продвигаются в инновационном секторе в Германии – выяснилось, что там две возможные траектории карьеры для россиян. Малые инновационные компании, – там карьера проходит очень хорошо, а вот в больших компаниях начинаются трудности с этим набором качеств.

Выводы этой таблицы перекликается с теми коэффициентами, индикаторами, которые были выявлены в социоэкономическом анализе. Восприятие профессии как призвания, а не карьеры – это высокая ценность самореализации: мне не так важно заплатят мне за это деньги или нет, потому что я эту работу намерен делать именно так ; универсализм, поддержанный образованием советского образца – это следствие двух вещей: склонности к самореализации и конфликтному индивидуализму, – «я все будут делать сам, я никому не передам, потому что мне проще самому сделать, чем вам объяснить». Способность решать сложные задачи, нестандартные и уникальные – следствие универсализма и отсутствия ценностей, связанных с законом и стандартом.  «Зачем я буду действовать по этому стандарту? Он же дурацкий; зачем соблюдать закон? Он же плохой». Есть еще одно неожиданное следствие – то, что было показано исследованием по Петербургу – даже когда люди с этими качествами работают в транснациональных компаниях, управление получается авторитарным. Когда наш соотечественник занимает управленческую позицию, он из-за своего индивидуализма плюс универсализма намерен все контролировать сам – он единственный знает, как все делать надо правильно, и это не имеет отношения к результатам предприятия, потому что он самореализуется. Таким образом, мы можем комбинации, полученные социологами, объяснять или пытаться объяснять – теми индикаторами, которые были выявлены социометрией и анализом экономической динамики.

Теперь о выводах. То, что сказал американский менеджер – это же прозрачный намек на то, где модернизацию делать можно, а где нельзя. Есть некоторые удивительный эффекты, которые нуждаются в объяснении. Например, сколько времени Россия создает автомобильную промышленность? Больше 100 лет… Ну и что? Сделали конкурентоспособный автомобиль? Но заметьте, с космическими кораблями получилось, с гидротурбиной получилось. А  с холодильниками и автомобилями не получается. Полагаю, что это объясняется структурой неформальных институтов. Когда вы имеете эту структуру, свойственную России сегодняшней, бесполезно пытаться инвестировать в модернизацию массового машиностроения в России. Результаты вряд ли будут. Но можно успешно заниматься машиностроением, где идут маленькие серии и штучные машины, – это не только космос, но и, например, это авиация, серии по 20-30 машин грузовых самолетов, – это вполне возможно. Но пока действует такая схема ограничений, которая сейчас нас заставляет работать в нише, серии. Означает ли это что так будет всегда? Нет, не означает.

По существу что нужно было бы сделать? Нужно сейчас опираться на те качества, которые есть, а недостающие качества для того, чтобы решать задачи с массовым производством – их же можно развивать. Ценнейший вывод из социологического исследования состоит в том, что если тот же россиянин заканчивал, например, американский университет – у него эти характеристики менялись. Почему они ценны, эти выводы? Упомянутые качества транслируются разными способами социализации. Это значит, что мы можем повлиять (не за год, но за 10 лет) на набор этих характеристик.

Нужны три ценности, которые должны транслироваться через институты социализации.

Первое – отношение к закону или стандарту как к ценности.

Второе – договороспособность: радикальный индивидуализм создает издержки, если нет договороспособности (ровно от этого высокая дистанция власти – индивид слаб и не воздействует на власть, если он не входит во взаимодействие с другими людьми. А он не входит потому, что договороспособность, компромисс считается слабой стороной в нынешней культуре).

И третье – «длинный» взгляд – ценность того, что произойдет через 10 и более лет. Это поразительным образом совпадает с тем, что делалось в советской модернизации – попытка, как выражался Ленин, поучиться  у организованного германского капитализма. Попытка привить стандарты и планирование русскому человеку в той фазе модернизации понятно откуда шла. Про договороспособность только не говорили, и это понятно – большевистская модернизация этих вещей не то, что не предполагала, она их исключала. Если начнется самоорганизация, то резко вырастут издержки власти по контролю населения и могут произойти некоторые неприятности с властью.  Можно и нужно формировать определенные ценности. И как же это делать?

То, что будет дальше, я называю формулой Архангельского, – это он предложил. Что говорит Архангельский? Он применил искусствоведческую терминологию про авангард, модерн и архаику к ситуации с институтами. Сколково – это что? Это авангардный проект, это попытка построить в единственном числе, это можно сделать, это имеет свой мотив, – но непонятно, что с этим делать дальше. Существует архаика – например, Академия наук. Непонятно, что происходит и что делать с академией наук, не знаю существует ли такая проблема в Украине, в России она есть, и не могу сказать, что я радуюсь что с академией наук что-то пытаются сделать. Но с другой стороны, и когда с ней не пытаются ничего сделать – это не радует. Есть такие страшно устойчивые институты, которые замкнуты сами на себе и уничтожить их невозможно и развить нельзя. Модерн лежит между архаикой и авангардом, он основан на том, что тиражирование возможно. Поэтому Архангельский, Лунгин и другие люди, понимающие в культурных институтах много больше, чем я, говорят о политике социокультурного модерна. Есть и вполне конкретные предложения – например, по обновлению школьных стандартов по гуманитарному циклу в течение 2012 г. Главным институтом трансляции является школа, и я могу предположить те ценности, которые надо продвинуть в российской школе, именно в российской школе. Зачем? Для будущей модернизации.

Борис Долгин: Фридрих Энгельс писал о том, что типическое – это не то, что наиболее распространено, а то, что наиболее полно раскрывает свойства. Что именно называть правилом, а что исключением – некоторое идеологическое высказывание, прямо не следующие из информации о том, сколько было удачных модернизаций к настоящему моменту. То, что эта проблема имеет локальные решения, а не универсальный рецепт, то, что эти решения можно искать достаточно долго – понятно. Но вы же сами анализируете некоторые закономерности, которые могут быть положены в основу локального решения. Значит, вы исходите из того, что за этим закономерность все-таки стоит– пусть и качественно более сложная, чем казалось раньше.

Александр Аузан: Да, это верно, но я обращаю ваше внимание, что «упущенный фактор» открытого социального порядка, являясь основой причинной связи экономического роста и демократических институтов, в себя включает не только социокультурный контекст. Как добиться того, чтобы элиты договорились сами для себя про исполнение законов? Чтобы был коллективный контроль над средствами насилия, а не раздел влияния (эта спецслужба контролируется своим кругом влияния, а та – другим). Чтобы общественные и коммерческие негосударственные организации переживали своих создателей? Непонятно. Понятно только, что это дело небыстрое. По опыту Франции, Англии и США обобщенному в упомянутой «тройственной» книге Норта, Уоллиса и Вайнгаста, этот модернизационный переход достигается в течение 50 лет чистого времени!

Россия за последние триста лет шла извилистыми путями –лет 20 двигалась в одном направлении, потом в другом, но сколько «чистых» лет модернизации мы прошли – я не знаю. Понятно, что мы не в начале пути. Но и до финиша еще далековато. Причем временами он приближается, а временами отдаляется… И дорогу спросить не у кого – у тех, кто шел раньше нас, получалось у каждого по-своему и не по правилу, а в виде исключения. Придется думать самим.

Вера Холмогорова: Меня заинтересовала концепция новой школы, заинтересовало, потому что в Вашей презентации даже сроки были названы. Можете ли пояснить подробнее, что это за новая школа?

Аузан: Я сначала попробую ответить за Архангельского. Архангельский – автор учебника по русской литературе, участник проектов стандартов по истории, он давно работает со средними школами. Что такое гуманитарные уроки в средней школе он знает, он работал со школой. Он говорит о том, что школа (когда речь идет о школе как институте социализирующем) – это не вопрос освоения ipad и языков программирования – это нужно и это не трудно. Действительно при прагматическом подходе к школьной программе гуманитарный цикл начал сворачиваться. Ну если нет ответа-  зачем? У других есть ответ зачем, и начинают расти те предметы, у которых есть ответ. И этот ответ есть не только у министра образования, это и для родителей и старшеклассников – это тебе нужно для того, чтобы ты… Как это сказать про литературу и историю? Непонятно. А теперь понятно: для трансляции продуктивных ценностей.

Что такое новая школа? Я знаю, как показатели креативности ведут себя в разных школах. В России дети приходят в школу с очень высокими показателями креативности, а потом они начинают падать, падают на протяжении всей системы образования. А в Финляндии этот показатель растет. В начале школы креативность падает, а в средней размываться – а чем отличается средняя школа? Там предметники, и появляется щели между предметами. И есть вопросы, на которые вроде бы никто не должен отвечать, в отличие от начальной школы, когда учитель обязан ответить на вопрос. И дальше это вопрос везения ученика. В хорошей школе найдется 1-2 учителя, которые будут отвечать на любой вопрос, но это везение, но не организация системы образования. Финны попробовали сделать так. У них все один человек ведет – в средней школе. Это программа, которую может освоить любой человек. Преподаватель не любой человек, человек более высокой квалификации. Другой момент – образование не является священной истиной, но и не услугой, это инвестиция. Инвестиция проявляется не сразу. В фонде Сороса у лучших выпускников лучших вузов страны спрашивали: а какой учитель тебя вывел на эту дорогу? И когда начинает совпадать, что это Семен Абрамович из Сызрани, то ему говорят: Семен Абрамович, вот тебе в 5 раз больше, чем принято и живи спокойно 5 лет. Потому что инвестиция дала результат. По-моему, это очень верная технология.

Борис Долгин: Относительно ситуации, когда есть много данных. Всегда ли это помогает? У меня большие сомнение – много иметь много данных, но надо понимать что мы считаем, и интерпретировать специалистами, которые бы понимали что мы на самом деле считаем будет восприниматься с большим смехом. И опыт людей, занимающихся тем что называется – полунаправление в российской науке – Клио-динамика. Это когда эти люди залезают на междисциплинарную зону и становятся нормальными учеными, хотя среди них есть ученые в своих сферах, но это не важно. Важно – это то что мы считаем. Если мы считаем пылинки на предмете и этот предмет перемещают и перемещают по свету, и делаем на основан  этого выводы по оседанию пыли.

Аузан: Да, следует начинать не с расчета, а с качественного анализа и предположений. Лекцию о национальных ценностях и модернизации я читал в „Полит.ру”, наверное, в 2007 году. Там стали появляться некоторые предположения (часть из них высказывалась еще раньше в литературе – например, в книге Касьяновой (Чесноковой), еще по давнему, советскому исследованию). Были некоторые качественные предположения о том, что вообще-то ценности наверное работают вот так, замещаются вот так, взаимно дополняются таким образом. А дальше что делать? Это же надо проверять и у меня есть хорошо образованные коллеги, эконом-математики, институциональные экономисты. Почему же мне с нашими магистрами и аспирантами не посчитать эти вещи? Потому что это море пересчетов? Считать просто все подряд – вдруг что получится, это бессмысленное занятие. Но у нас есть предположения, и мы можем сопоставить данные и как-то косвенно их подтвердить – косвенно и частично.

Виктор Воронков: Я вообще не специалист в макро экономике и макросоциологи, у меня вызывают сомнения такие масштабы как сравнение разных стран. Я вообще сомневаюсь, что можно сравнивать разные страны, которые имеют различную структуру населения, различный исторический опыт и самое главное – они имеют различную институциональную структуру. И то что называется полиция в России и Германии, поэтому я хочу упомянуть о дискуссии – можно ли сравнивать отдельные страны. Кроме того, в социальном мире закономерностей нет, и всегда можно указать такое общество, в котором все не так. Я бы употреблял такое понятие, что вот общество такое – по таким правилам развивается, вот здесь это правило не действует, оно исключение, а оно работает по другим правилам. Я не спорю в этом, я микросоциолог, и у меня такой большой развернутый вопрос к Александру. Мы наблюдали как те же самые люди, которые работали в Германии, США, как они работали, вернувшись в Россию. А потом уехали обратно, потому что сказали, что по этим правилам, которые существуют в России, они не могут работать в России – они не могут работать эффективно, они не могут самореализоваться. То ли потому что институциональные правила очень разные, то ли коррупция, то ли отношения с чиновниками, многие говорили, что плохая система подготовки, кадры слабые, нет мотивации у молодых исследователей, если говорить о науке. И они уезжали. Речь идет о поддерживающей среде – может быть законы поменять, может быть поменять правоприменение, поменять школы, университеты, и вот я согласен, что надо прививать уважение к закону, чтобы модернизация осуществлялась эффективно. И какой вывод делает Александр – что власть должна осуществить то-то и то-то и здесь ставится некоторая точка. А дальше вопрос – а почему эта власть должна? Если мы говорим, что власть должна сделать, то это должна быть другая власть. И вопрос – а можем ли мы осуществлять экономическую модернизацию без политической? Чубайс говорит, что политическая модернизация стране нужна, но это мы сделаем позже, когда осуществим экономическую. А мне представляется, что для того, чтобы она захотела все эти изменения, способствующие модернизации сделать, она должна поменяться. А она сама по себе меняться не собирается. И вопрос о смене режима, чтобы пришли новые люди, которые действительно иного захотели. У меня вопрос к руководителя проекта – почему поставлена точка? Инее считаете ли вы, что возможно все это осуществить все, что предлагается командой без политической модернизации?

Борис Долгин: Некоторые уточнения по Чубайсу. Мне кажется, что смысл его высказываний немного другой: глупо ждать, пока осуществится политическая модернизация, а до того прекратить всяческие полезные действия. Если сегодня есть возможность заниматься экономической модернизацией, это надо делать уже сейчас.

Борис Дубин: У меня несколько сомнений по утверждениям, которые были сделаны. Первое – более частное – по поводу индивидуализма. Можно называть индивидуализмом, а можно называть слабостью социальных связей, а еще в каких-то формах социальной безответственностью. Где здесь граница в теоретических рассуждениях и практической реализации. И два вопроса более общего характера – то что было рассказано и показано – это то, что должно делать государство. Во всех странах, где она прошла успешно, она осуществлялась обществом. Где общество? Отсюда вопрос – как без режима открытого доступа, а он нам и не светит. Институциональная система подогнана так, что ближайшие 15 лет никакого открытого доступа нет.

Второй вопрос – пока временно отключено общество в теоретической модели, в той, которую нам сегодня показывали, то каким-то образом оказались отключены устройства этого общества и процессы, которые в нем происходят. Одно дело обучать детей в такой модели как национальное государство. Но национальное государство это день вчерашний, и ряд социальных процессов приведет в России в самое ближайшее время, в частности в демографических процессах, к тому, что надо будет обучать людей какой традиции? Русской или какой? Это вообще довольно сильный вопрос…Это вызов школе. Во Франции и Германии сталкиваются уже сейчас, и это касается не только паранджи, и третий вопрос – т.к. государство, то институты взяты такие, что и общество здесь не сделало, отчасти не удалось сделать ничего – и библиотеки остались государственными, надежда на общественные библиотеки конца 80-х годов не оправдалось. И школьное образование оказалось государственным, и школы негосударственные они не могут с ними конкурировать по целому ряду параметров. В этом смысле понятно становится значимой проблема некоторого наследия и его передача. Этим занимается и школа и библиотека. И вопрос – какому канону учим и кого? И второе – это процесс усвоения нормы он важен… А прорыв?

Александр Аузан: Доклад готовился Консультативной рабочей группой для главы государства, поэтому речь идет о применении его результатов государством. Но работа с ценностями – это, конечно, работа для общества. Что касается реформы институтов, то показательна история последних лет. Представьте – вы находитесь в осажденной крепости, и вы открываете ворота – о сейчас, мы их победим! Ворота открываются, а там превосходящие вас силы противника! Вот это и произошло. Президент объявил программы институциональных реформ – по суду, коррупции и т.д. (Отчасти эта ответственность и на нас – Институте современного развития, потому что мы говорили: начинать надо с институциональных реформ). Но дальше получилось что – вопрос открыт, – и те силы, которые были заинтересованы в ухудшении законодательства реализовали это по судебной системе. Это вопрос о том, как идет реальный процесс, и как увеличить политическую силу. Первое – нельзя открывать ворота, если вы не имеете достаточной политической силы, вы поставили эти вопросы, вы начали преобразования, но вектор может перевернуться… Второе – а как наращивать политические силы? Например, контролем над силовыми органами. Обращаю внимание, что за три года Медведев поменял уже наверное 1,5 сотни генералов силовых ведомств. Это увеличивает его политическую силу? Не знаю. Такие вещи создают предпосылки для следующего шага, а будет ли следующий шаг? Это неизвестно.

Джефри Хоскинг, профессор Лондонского университета, академик Королевской Академии Великобритании

Артем Северский, автор интервью

(Текст интервью приведен в полном варианте, без сокращений, сделанных автором интервью в исходном варианте по ссылке.)

А: Спасибо, что выделили время для нашего интервью, профессор Хоскинг. Первый вопрос, который я хотел бы задать: общество и государство в России – вот две большие абстракции, которые часто используются в истории и политологии для анализа общества. Какой ваш взгляд на то, как государство и общество традиционно взаимодействуют друг с другом в России, начиная с царских времён?

Х: Я бы сказал, что есть три стороны: народ, общество или общественность и государство. И, по-моему, вся сила и слабость российского государства в том, что, с одной стороны народ имел очень крепкие общины, которые были экономическими единицами, политическими, они платили налоги, давали рекрутов для армии, сохраняли порядок, арестовывали преступников, то есть они были ответственны за удержание мира на местном уровне и за исполнение на нём государственных функций. С другой стороны, была очень сильная крепкая власть в центре – в Москве, потом в Петербурге. А связи между этими уровнями были довольно слабыми и не институциональными, а в основном личными. Ведь крепостничество, сущность крепостничества была в личной зависимости от помещика, там не было, или почти не было, никаких законных преград для действия помещика. И поэтому вот эта слабая промежуточная связь всё время чувствуется, все взаимодействия государства и народа идёт через отдельные личностные отношения.

А в 19 веке возникает, может быть уже даже начиная с 18 века, но особенно в 19 веке возникает промежуточный слой – общество или общественность. Уже людей образованных и обычно по-европейски думающих. Ведь для российского государства важно было иметь государственных служащих и помещиков и армейских офицеров, которые хорошо знали европейские страны и европейскую культуру, потому что они должны были знать, что происходит в европейских государствах. В это время опасность, главная опасность, после 16 века шла не от Юго-Востока, а от Европы. Так что русские, элитные классы получали вполне европейское образование и оттуда образовывался вот этот «промежуточный слой» между государством и народом.

А: Говоря о связях с Европой сложно обойти фигуру Петра, одного из основателей российского государства, фактически заложившего его в той форме, в которой оно существует и по сей день. По-Вашему мнению, как Пётр встраивается в описанную вами систему взаимодействия государства, общества и народа. Удалось ли ему создать институты связывающие верхний и нижний уровни?

Х: В небольшой степени ему это удалось, но я бы вот что сказал – Пётр действительно круто изменил символическое содержание государства, то есть государственная символика переменилась почти на 100% на европейский лад. Он сам хотел, чтобы его звали не столько «царь», сколько «император».

Это указывает на символический переход в первую очередь, а российскую социальную структуру он не только не изменил, но и укрепил в её старой форме, укрепил крепостничество. Он, правда, создал новую армию, но в то же время ужесточил систему сбора налогов и крепостничество. Что ему удалось – это создать действительно очень крупную и хорошую армию, но это другой разговор, я мог бы много об этом говорить, но это другой разговор.

Внутреннее же содержание социального порядка осталось практически тем же. Петр, правда, упразднил рабство, но ведь все рабы стали крепостными, то есть они обязаны были служить в армии и платить налоги – то, что рабы обычно, конечно же, не делают.

И символика государственности значительно поменялась. Пушкин очень хорошо в «Медном всаднике» выразил эту двойственность отношения российского общества к государю, и даже, если на то пошло, русского народа к государю. Евгений, который любит стройную, красивую, элегантную столицу, но в то же самое время эта столица расположена в неподходящем месте: при наводнении он теряет свою возлюбленную, потом сам убегает от грозного императора и в завершение кончает жизнь самоубийством… Да и сам Пушкин тоже ведь любит «Петра творенье», как он говорит, но в то же самое время сознаёт и слабости – как империи, так и её столицы.

А: Какие основные перемены должны были бы произойти в россиийских институтах, чтобы они могли подвинуть Россию на европейский путь отношений государства и общества, и которые не произошли?

Х: Реформы Александра II очень интересные и во многих отношениях очень плодотворные, но как известно он их не довёл до конца – он не хотел давать конституцию, он не хотел, чтобы выборные люди даже от общества, не говоря уже о народе участвовали в государственной жизни.

Почему он этого не хотел – вот это очень интересно. Когда он проводил свои реформы, а это было сразу после Польского восстания 1863-64 годов, он очень боялся, что если будет парламент в России, то представители будут от всех народов или, по крайней мере, от всех местных элит, то есть там будет много поляков, довольно много немцев, будут гетманы и старшина казаков, что завершится постоянными межэтническими трениями. Ведь, если сравнить с Британской Империей, то у нас индийцы не сидели в британском парламенте, даже австралийцы и канадцы не сидели в нашем парламенте, хотя они уже считались «порядочными людьми» и всё такое.

То есть Александр II прямо и говорил: «если я дам конституцию, произойдёт распад Российской Империи».

А: Национальная тематика достаточно интересна, потому что в рамках Российской Империи и Польша и Финляндия всё-таки получили свои конституции, самоуправление, а русский народ…

Х: (закачивает фразу): …увы нет.

А: Увы нет. Почему так?

Х: Увы нет. Это действительно так.

Поляки получили самоуправление после нашествия Наполеона. Это стало называться Царством Польским и это действительно было как бы автономное государство внутри Российской Империи. То же самое и с Финляндией: ведь в Финляндии Александр II лично открыл сейм. То есть у них там были собственный парламент, собственная армия, собственная образовательная система. Это поразительно, потому что финская граница, как известно, была очень близко к Петербургу. Финны, правда, были очень лояльны – где-то до 1890-х годов, а поляки никогда не мирились с подчинением Российской Империи, и они боролись против Российской Империи  как только могли. Они были вместе с Наполеоном, потом было восстание 1830 года, потом – восстание 1863 года, потом еще и 1905 года. И это понятно, потому что Польша, в отличие от Финляндии – когда-то было независимым королевством со своей гордой культурой, и польская шляхта не смирялись ни с российской культурой,  ни тем более с российской политикой.

А: Но не такова была ситуация с русским самоуправлением, а ведь в России после наполеоновских войн тоже были эти тенденции. Например, движение декабристов – людей, сражавшихся против Наполеона, и потом попытавшихся добиться хоть какого-то самоуправления для русских. Почему у них не вышло?

Х: Во-первых, потому что, хотя было много симпатизирующих декабристам среди российского общества, но повод к декабристскому восстанию возник внезапно, довольно случайно, и они не смогли как следует к нему подготовиться. Они почувствовали, что это единственная возможность, что после смерти Александра I, когда преемственность наследования престола была неясна, надо было действовать немедля, а то ничего не получится. Но они не были подготовлены. И среди армии большинство офицеров уже принесли личную присягу царю, то есть они чувствовали, что восстание именно внутри армии – это самое подлое, что может быть. Поэтому, хотя среди общества было много пассивно симпатизирующих декабристам, среди армии они не нашли достаточного количества сторонников, и их бунт стал напрасным.

А: В каком положении, в итоге, оставляет это русский народ к концу имперского правления, к концу 19-го века, относительно их собственного государства? И было ли оно действительно их собственным государством?

Х: Вот! Государство было российское, а народ – русский. Российская империя по крайней мере до 1860-х годов была многоэтнической, то есть государственный аппарат было многоэтническим. Посмотрите на правящие элиты – они были и польские, и немецкие, и финские, и шведские, и украинские, и татарские, и грузинские, и армянские, и еще в первой половине 19 века треть самых высоких четырёх степеней в государстве – целая треть! – состояла из немцев. Вдобавок, существовало подчинение православной церкви – это действительно ведь русская церковь, но она была подчинена государству. После упразднения патриаршества, дело Петра Великого между прочим, Святейший Синод был как бы «министерством православной церкви», и его председатель мог быть нецерковным человеком, как иногда и случалось.

Очень многие священники, даже епископы, чувствовали себя униженными государством. Я сейчас читаю как раз Лескова – «Соборяне» – так он прямо об этом пишет. Например, протопоп читает проповедь, а местный исправник не одобряет этой проповеди, и потому каждую проповедь надо было подвергать цензуре до ее публичного прочтения.

А: Получается фактически такой «политрук»…

Х: Политрук. В этом отношении да.

Вот это унижение русской православной церкви, очень важно, мне кажется, для развития русской нации. С одной стороны церковь оставалась, конечно, привилегированной государственной церковью, но фактически она не могла вести свою свободную внутреннюю жизнь, и это сильно повлияло на формирование нации. То есть русские – это потенциальная нация, но русская нация никогда увы не сформировалась полностью, стопроцентно. Вот к этому вы сейчас, думаю, и должны стремиться.

А: А как бы вы отнеслись к идее, что именно эта недоразвитость нации как-то отразилась на общей силе российского государства? Скажем после наполеоновских войн в мире осталось, практически, всего две великих империи, самые крупные и сильные – это Британская и Российская, которые конкурировали между собой весь 19-й век, но потом Российская Империя пала, и пала она куда быстрее и более кроваво, чем Британская. Есть ли корень вот этой вот имперской слабости в том, что необходимые институты взаимодействия народа и государства не сформировались в своё время?

Х: Я думаю что да, потому что ведь носители этой революции – это кто был? Это было крестьянство, это были рабочие, это были солдаты, вышедшие в большинстве своём из крестьян; рабочие очень многие тоже из крестьян, то есть основная сила в революции 1905 года и в революции 1917 года – это крестьянство, плюс представители нерусских этносов. И все они были недовольны Российской Империей, политическим строем Российской Империи. Рабочие хотели – они об этом прямо заявляли в 1905 году – представительства на фабриках и заводах, чтобы они могли вести переговоры с фабричной администрацией, и еще они хотели представительства в каком-то русском парламенте.

В Государственной Думе народ конечно же имел какое-то представительство, но довольно скромное, а уж крестьянство – тем более. Крестьяне были представлены, но через многоступенчатые выборы, которые естественно не давали полного голоса крестьянству, и потому этот слой остался недоволен Государственной Думой, они не чувствовали себя частью государственной жизни, и именно это выразилось сильнее всего, может быть, летом 1917 года. Ведь если посмотреть на российскую армию, там произошли тем летом крупные волнения в полках. Однако то же самое произошло и во Франции в это же время, но французское республиканское правительство смогло убедить французских солдат в том, что они защищают свой национальный и государственный строй. Русские офицеры и русское Временное Правительство, политические деятели того времени, не могли убедить русских солдат, что они защищают своё государство – и это значительная разница. Ведь именно с этого, с этих солдатских бунтов, и начался самый резкий завершающий этап русской революции 1917 года.

А: Насчёт представительства в Думе. Крестьяне и прочий простой народ был наиболее представлен в первой Думе; и Солженицын писал о ней, что Дума была, в том числе в силу этого, очень склочная и сложно было работать…

Х: Ну, это Солженицын. На самом деле, конечно, две ведущие партии в первой Думе были кадеты и трудовики. Они создали, по-моему, в двух вариантах, но достаточно сходную программу: они хотели, чтобы государство отчуждало помещичью землю в пользу крестьян. Кадеты – за плату, а трудовики – без платы, без компенсации, но в основном та же мысль была у обеих ведущих партий Первой Государственной Думы. Вот это было решающее.

То есть не то, чтобы Дума была склочная, может была склочная, я не знаю, но их главное требование было абсолютно неприемлемо правительству и, естественно, помещикам. И поэтому Первая Государственная Дума была распущена, Вторая Государственная Дума тоже; Столыпин между тем, когда думы не было, провёл свою аграрную реформу, совсем другую реформу по духу.

А: Когда империя пала, через промежуток хаоса установилось новое государство, СССР. Вы в своих книгах пишете, что многие схемы взаимодействия государства и народа остались достаточно сходными – народ до сих пор не обрёл политического представительства.

Х: Да, да, я бы даже сказал, что эти проблемы обострились при советской власти, но были и противодействующие факторы: во-первых, в советское время русский народ и другие народы Советского Союза в первый раз получили всеобщее начальное образование. Может быть не все, но очень многие получили возможность и читать и писать на своём языке, причём имейте в виду, что это относилось не только к русским, а и к украинцам, казакам, грузинам, то есть ко всем народам Советского Союза. Это было очень положительно, естественно, даже очень положительно, но получалось, что таким образом национальная идентичность у народов развивалась, а с другой стороны государство это дело всё время подавляло. Культурная политика была децентрализованная, а экономическая политика, Госплан, – сильно централизованная. Тоже с советской армией: естественно, язык командования – русский; опять, очень сильно централизованная организация. Ну и КПСС – тем более.

Так что я бы сказал, что советское государство поощряло развитие национального самосознания у всех народов Советского Союза, но в то же самое время и подавляло это самосознание. Естественно, что из этого получился в конце концов взрыв, потому что это была противоречивая политика.

А: Одновременно с этим, советское правительство активно выступало против того, что они называли «великорусским шовинизмом»…

Х: Да, да. В отличие от имперского правительства, которое в последнее десятилетие перед мировой войной поощряло русское национальное чувство, и этим, кстати, я бы сказал, ослабило связь между русскими и другими народами в царской России, советское государство с самого начала провозглашало развитие национального самосознания на окраинах и действительно проводило такую политику. Они не только поощряли культуру, языки, но еще и подготавливали местные кадры, чтобы каждая союзная республика, включая автономные, чтобы каждый имел свои кадры, готовые к административной работе. Так что из этой политики и получились в конце концов те государства, которые появились после распада Советского Союза, заложены они были самим советским правительством.

А по отношению к русским – это очень важно – в самом начале русские были даже менее привилегированные, чем другие народы, до 30-х годов. Русские, которые жили в нерусских республиках должны были посылать своих детей в местные школы, так что русские живущие в Украине, в Украинской ССР, должны были посылать своих детей в украинские школы, а ведь многие русские думали, что украинский это не язык даже, это какой-то деревенский диалект. Не все, конечно, но многие относились с презрением к украинскому или белорусскому языку.

Но потом, в 30-е годы всё это изменилось и Сталин стал прославлять русский народ, он создал возможность для русских получать во всех республиках образование на русском языке. И он прославил российские государственные традиции, именно государственные, а не этнические. Наоборот, он разрушал, как только мог русские этнические традиции, прежде всего русские дворы, русское ведение сельского хозяйства, создавая колхозы и проводя раскулачивание, которое, в сущности, уничтожило самую крепкую часть русского крестьянства, самых плодотворных людей на селе. Ну и потом, подрывая православную церковь. Он стремился, по крайней мере до 1939 года, фактически уничтожить православную церковь.

По-моему, это две самые значительные традиции русского народа, русского этноса того времени – это сельское хозяйство и церковь, а советское государство пыталось их уничтожить.

Потом, после войны, они отчасти примирились с православной церковью, отчасти, но тоже только в очень узких рамках, то есть церкви не была дана свобода вести полноценную собственную жизнь. Фактически, православные верующие имели право только отслуживать богослужение каждое воскресенье в зарегистрированной церкви, никаких других прав они не имели.

А: Какова была политика Сталина относительно русских после войны? Хорошо известен тост, поднятый генеральным секретарем за русский народ…

Х: Это почти единственный, кстати, случай, когда он прославил русский народ, в отличие от российского государства.

А: По-вашему, насколько искренней была это аппеляция к русскому чувству, не было ли это лишь циничным использованием солидарности с русскими в своих целях? Я недавно прочитал книгу Доминика Ливена «Россия против Наполеона» и там очень интересный момент был, Ливен цитирует письмо Барклая де Толле Александру, в котором генерал говорит: «до сих пор мы везде противодействовали русскому национализму», и понятно почему – Барклай де Толли сам немец и его окружение – немецкое, «но сейчас пришла пора обратиться повсеместно к национальному чувству».

Х: Именно поэтому Барклай де Толли был уволен и вместо него стал Кутузов. Прекрасная русская фамилия – Кутузов; очень, такой, коренной русский человек.

А: Возможно, что Сталин, в условиях войны, делал нечто похожее… или нет?

Х: Ну тут трудно сказать. Отчасти это было цинично, может быть, но ведь кто понёс главные страдания от Второй Мировой войны? Все, конечно, народы Советского Союза, но русские просто численно потеряли больше людей, чем любая другая народность.

Хотя, пропорционально пострадали пуще всех, конечно, беларусы. Украинцы тоже, но беларусы потеряли треть населения! Невообразимо.

Но обращение к русскому национализму хорошо сочеталось с лозунгом Сталина «социализм в одной стране». Ведь до середины двадцатых годов социализм пытались строить по международному принципу, например Ленин хотел, чтобы главная квартира международного коммунизма была в Берлине, а не в Москве, но он покорился, конечно, обстоятельствам. Но Сталин прямо сделал вывод, году в 25, что пока что не будет международной революции и надо прежде всего защищать социализм в той стране, где он уже победил – в Советском Союзе, а значит и в России. И Сталин начал, особенно в 30-е годы, восстанавливать традиции российского государства, даже царского государства. Он даже прямо говорил: «Цари были эксплуататорами, но они совершили одно великое дело – они создали крупное государство, а мы унаследовали это государство и будем защищать это государство».

А: Во время хрущёвской дестанилизации и более поздний советский период как переменилась политика, изменилось ли место русских в Советском Союзе?

Х: Отчасти изменилось. То есть тот, почти прямо русский шовинизм, который возник после второй мировой войны, был смягчён. По-моему, в советской элите сформировались противоречивые настроения. С одной стороны были те, которые хотели, искренне хотели, чтобы нерусские народы опять заняли своё место под солнцем в советском государстве, а с другой стороны стояла совсем иная номенклатура, практически русские шовинисты, которые считали, что Хрущёв делает слишком много послаблений нерусским народам. Они отмечали, что главное ядро советского государства – это всё-таки русские, что надо прославлять именно русские традиции. Тогда это особенно было связано с антисемитизмом, начала продвигаться именно эта линия. Это было уже у Сталина в последние годы, после, и даже во время, Второй мировой. Этот антисемитизм сохранился отчасти в хрущёвские годы и после Хрущёва развился в советском государстве. Очень многие чиновники были антисемитски настроены тогда. Официально это, конечно, не поощрялось, но на самом деле, многие были такими.

А: По мере того, как приближался распад Советского Союза, мы видели, как всё сильнее выкристаллизовываются национальные государства на периферии, в том числе государства, которые раньше никогда в истории не существовали. Как проходил нациогенез в этих национальных окраинам и как с ними сравнивалось «ядро» Советского Союза, РСФСР?

Х: Здесь надо обратиться к управленческой политике Брежнева,у него был такой принцип – доверие к кадрам. Он, естественно, не продолжал сталинского террора, он даже отказался и от хрущёвской политики довольно частых перемен местных кадров. Поэтому, как вы знаете, местные кадры – первые секретари, вторые секретари, главные чиновники союзных республик оставались на своём посту лет 15-20-25, то есть очень долго и естественно они обзавелись своими клиентами, своими личными подчинёнными. Но пока Москва еще держала Союз крепко в своих руках, пока действовали КГБ и Госплан, Советская Армия, то местным деятелям было невозможно брать полноту власти, создавая национальные государства. Но как только на местах почувствовали ослабление Центра, то национальные элиты, уже при Горбачёве, спешили создавать союз с местной интеллигенцией и продвигаться к национальной автономии.

А местная интеллигенция была готова, особенно в европейских частях Советского Союза. Например грузины или армяне или украинцы или эстонцы – они уже давно занимались в институтах, в университетах, в школах отчасти тоже, исследованием собственной культуры, собственной истории, собственной религии. Полулегально, полутайно, но это делалось. И поэтому эти местные элиты и интеллигенция были уже готовы к созданию полноценных наций после распада Советского Союза. В последние годы Советского Союза возникли многочисленные народные фронты, политические партии, которые выдвигали требования автономии, потом независимости, отхода от Советского Союза. Это было подготовлено всем ходом советской политики, надо сказать.

А: Развивались ли такие схожие патронажные сети у местных кадрров в центре СССР, среди русского населения?

Х: Мне кажется, да. Но там это было связано, скорее всего, с русским имперским сознанием и, как я уже сказал, отчасти, антисемитизмом тоже. Но вот, что интересно: мне кажется, что решающий момент в распаде Советского Союза – это усиление РСФСР. Это было совсем неожиданно, никто этого не предвидел, в том числе и я. До 1987, примерно, года никто не обращал внимания на РСФСР. Это была самая крупная, конечно, республика, но бессильная; у каждой из союзных республик было больше власти, чем у русских. В РСФСР не было своей коммунистической партии, как известно, и многого другого не было. Но как только при Горбачёве союзные республики получили новые полномочия, то РСФСР стала очень значимым компонентом политической ситуации. Особенно в самый решающий момент – августовский путч 1991 года. Почему путчисты не смогли довести до конца этот переворот? Во-первых, они как-то не сумели арестовать Ельцина. Ельцин залез на танк, посланный поддержать ГКЧП, залез на верх этого танка и заявил, что путчисты – преступники, что они выступили против законно избранного российского президента и они нарушили российские законы и что с ними и со всеми, кто будет их поддерживать, будет поступлено по российскому закону.

То есть это был бунт российской республики и российского президента против Советского Союза. В этой ситуации, высшие офицеры советской армии не знали, как поступить – образовалось две власти. Получив приказ стрелять в мирных граждан, чтобы его выполнить, то надо быть стопроцентно уверенным, что это легально, и не приведёт к трибуналу. И военные были в растерянности – перед ними были как бы две совершенно законных власти, ни на одну из которых они не были готовы поставить.

А: Вы сказали, что Ельцин призывал судить путчистов по российским законам, но в самом начале мы сделали это разделение между российским и русским, то есть РСФСР Ельцина – это всё еще была скорее «российской», чем «русской»?

Х: Совершенно верно, потому что это многонациональное государство было, РСФСР, в том числе.

А: Не было ли здесь противоречия: Ельцин ведь призывал к построению демократии, но возможно ли построить демократию в государстве без нации? Что может обрести политическое самовыражение, если нации нет?

Х: Нация – это сложное понятие и необязательно, что нация этнически однородна. Если смотреть на Индию сегодня, то я думаю, что это нация, хотя там и много разных этносов. Великобритания тодже состоит из четырёх этносов. Так что нация – это довольно сложное дело. Но я думаю, что нация крепче, если у неё есть этническое ядро, четко выраженное большинство и какая-то ведущая культура. В Великобритании все иммигранты должны изучать английский язык, потому что это наш главный язык. Я думаю, что иммигранты в России, если они хотят остаться, они должны изучать русский язык, чтобы иметь возможность вести ежедневно нормальную жизнь. Иначе человек становится отрезан от культуры и отрезан от экономики.

Но в России после распада Советского Союза, русские не сумели создать собственные конституционные институты. По-моему, виновен, во-первых, Ельцин, потому что он был президентом, он имел особые полномочия, он мог бы создать конституционное государство и правовой порядок, он мог бы. По-моему, предпосылки к этому были несмотря на то, что Россия и все советские республики переживали глубокий кризис. Но Ельцин, даже когда восставал против КПСС, против Горбачёва, он был, по-моему, на сто процентов советским человеком, несмотря на все это. Он продолжал те практики, которые уже были в Советском Союзе – эдакого личного, что ли, покровительства своим клиентам. И депутаты сначала Верховного Совета, потом Государственной Думы, они тоже стали поступать, как советские люди, перехватывая то добро, которое можно было перехватить в данное время. Не все, конечно, были и те, которые очень хорошо вели себя.

Вообще очень недоставало тогда Сахарова. Сахаров был государственно мыслящим человеком, с очень хорошим чутьём правового порядка. Если бы он был в Верховном Совете, а потом в Государственной Думе, я думаю, многое пошло бы иначе. Тут дело личности, сильной личности – это решающий фактор в таком положении.

Во время тяжёлого экономического кризиса вообще конечно трудно было создать конституционное государство. Нельзя сказать, что Ельцин был виновен во всём, но, я считаю, что он действительно упустил эту возможность.

А: Вначале вы сказали, что на заре российской истории русским свойственно было иметь сильные местные общины, обеспечивающие правопорядок, взаимопомощь. Но к тому времени, как пришёл Ельцин и распался Советский Союз, в стране установился хаос, который ничто не сдерживало.

Х: К тому времени, этих общин не стало, они были уничтожены советской властью. В СССР пытались создавать какие-то замены на заводах и фабриках, например. Были, опять же коммуналки – тоже своего рода местные общины. Конечно, не очень дружелюбные, но они были просто принуждены как-то взаимодействовать друг с другом, условиями проживания в этом ограниченном пространстве. Но, конечно, это не были настоящие местные общины в традиционно русском духе.

А: Скорее переполнены завистью и руганью, чем взаимопомощью…

Х: Ругались, ругались, хотя многие потом сожалели, когда эти коммуналки были уничтожены и люди перебирались жить в свои собственные квартиры, но потом отмечали, что чего-то не достаёт. Многие писали об этом. Нет, я не хочу их идеализировать – это были ужасные, конечно, институты, эти коммуналки.

Ну и тем более, когда появился «свободный рынок», когда все действия стали оцениваться по принципу денежной выгоды, то, конечно, остатки этих местных общин вообще испарились.

А: В начале 2000-х годов, фактически, с прихода Путина, мы наблюдали определённое возрождение государственной политики в плане прославления сильной государственности, несколько похожее на то, о чём вы говорили относительно Сталина. Тоже возвращение советского гимна, державническая риторика первых лиц. Эта новая политика – является ли она национальной, или, вновь, только государственной политикой?

Х: Путин, безусловно, сделал ряд шагов, чтобы укрепить государство. Это было необходимо, потому что государство было просто слишком слабым при Ельцине, беспомощное перед олигархами. В этом были положительные стороны – Путин укрепил налоговую систему, так что люди сейчас платят налоги и государство может платить пенсионерам, учителям, государственным служащим, что не всегда было при Ельцине. Это очень важно. Но с другой стороны, Путин не разрушил основу влияния личных интересов на государство, наоборот, он как-то сговаривался с олигархами, что государство не будет разоблачать истоки их богатства, если они будут лояльно, послушно вести себя по отношению к власти.

Какие-то олигархи не захотели подчиняться – Березовский, Гусинский, конечно же Ходорковский, и они были, с экономической точки зрения, уничтожены. А другие подчинились и часть их богатства перешла к крупным государственным чиновникам. Коррупция не была уничтожена, а, наоборот, интегрировалась в само государство. С одной стороны государство стало во многом сильнее, но в то же время и более коррумпированным, даже более чем у Ельцина. И, по-моему, сейчас многие русские осознали это.

Надо отметить, что русские сейчас более образованные, чем в любой другой период истории, они гораздо лучше знают внешний мир, чем в любой другой период истории. Несколько сот тысяч людей живёт в Англии, или постоянно, или периодами; посылают своих детей учиться в британские школы и университеты. И даже вот покупают футбольные клубы, то есть закладывают здесь свои деньги.

То есть русские – это уже «международники». Элита, по крайней мере, очень хорошо знает внешний мир и очень многие русские сегодня, особенно образованные, они очень недовольны тем, что происходит. Они осознают, что государство Путина и Медведева неспособно провести модернизацию, о которой те постоянно говорят, что надо как минимум создать более крепкую правовую базу.

Тут самое решающее не столько национальная культура, хотя это важно, но правовая база для развития экономики, что бы люди были уверены в своём имуществе, в силе контрактов, чтобы для исполнения контрактов не требовалось иметь свою частную армию, чтобы можно было положиться на силу государства и юридической системы.

В этом я сторонник институциональной экономики. Еще необходимо, чтобы банки были настоящие. Ведь функция нормального банка – это брать деньги, у кого есть деньги и вкладывать их, чтобы производить новые товары и услуги, получать прибыль. Я не знаю, как именно сейчас, но только недавно мне казалось, что российские банки служили в основном для того, чтобы вынимать деньги из национальной экономики. Финансовая система фактически была орудием в руках каких-то олигархов и чиновников, а не национальным институтом, вкладывающимся в развитие.

А: Получается, что сегодня российские институты – будь то судебно-правовая или финансовая система – направлены не на народные, национальные цели общего расцвета, а на защиту частных интересов элиты, обогащения грабежом, жизни за счет других?

Х: Да, на защиту частных интересов каких-то олигархических групп или государственных групп.

А: Что должно произойти, чтобы это изменилось? Откуда могут произойти новые институты или как совершить переориентацию тех, что уже существуют?

Х: Вот именно в этом вся трудность, конечно. Я думаю, что многие русские прекрасно сознают, что необходимо. Может даже Медведев сознаёт, что необходимо. Но они в данном случае ничего не могут делать, видимо, потому что финансовые, медийные, промышленные интересы, государственные и негосударственные – они настолько сильные, что они могут подавить любую оппозицию. Видно, что во всех регионах России происходят волнения – протесты против того или этого, против какого-то злоупотребления, но они не имеют политической основы, они чисто стихийные, местные, они не вливаются в какие-то национальные движения. Может быть сольются вместе в какой-то момент, но сейчас они практически бессильны, как мне кажется.

А: То есть, народу надо обрести какое-то политическое единство, которое они могли бы противопоставить государственному аппарату?

Х: Да. И для этого надо создавать хорошие политические партии. Но любая попытка создать новую партию подавляется, конечно же, Кремлём. Кремль имеет свои лояльные политические партии в Государственной Думе и удобную оппозицию в виде Коммунистической Партии или либерал-демократов. Они – как бы «игрушечная» оппозиция.

А как создать настоящую партию, которая могла бы собрать воедино все эти всенародные чаяния и всенародные протесты и дать им какое-то плодотворное направление? Вот в этом сейчас главное ограничение в развитии русской политики.

А: Собственно это ограничение и пытается снять Национал-Демократический Альянс.

Общественный договор: Между гарантией и шансом

Александр Архангельский

(Авторский вариант, http://arkhangelsky.livejournal.com/202127.html)

Старая преподавательская шутка. «Накануне 1917 года Россия стояла на краю пропасти. После 1917 года она сделала огромный шаг вперед»… Сто лет назад мы оказались перед чудовищной развилкой. Все задачи, решение которых давало шанс на мирное развитие, были долгосрочными. Превращение расхристанного пролетариата в цивилизованный рабочий класс. Переход из тотальной общины к фермерству по датским образцам. Эволюция самодержавия в конституционную монархию. А процессы, которые в России назревали и отчасти шли, вели к скоропостижному обвалу. Который все вменяемые силы отодвигали врозь – и тем самым приближали, как могли. Государь семейственностью, кадровой чехардой и распутинщиной, Столыпин своими виселицами, левые интеллигенты словоблудием, священники надеждами на черносотенцев.

При всем тотальном различии контекстов, мы опять перед той же развилкой. Задачи долгие; горизонты короткие; все действуют врозь. Большинство начальников убеждены, что модернизация – проблема управленческая; «правильная» тактика ведет к победе, «неправильная» – к провалу. Между тем, как показало проведенное под руководством Александра Аузана исследование «Культурные факторы модернизации» (в авторскую группу входили Павел Лунгин, Виталий Найшуль, я и две группы экономистов и социологов из Москвы и Питера; инициатор доклада фонд «Стратегия 2020»), после Второй мировой на путь модернизации вступило полсотни стран, но преуспели только те, кто неуклонно работал с ценностями, с национальной картиной мира. Сохраняя своеобразие и при этом меняясь. Гонконг, Япония, Тайвань, Сингапур и Южная Корея. Не западные, страны, а восточные. Не вестернизированные. Косные. Традиционные. Но решившиеся на долгие перемены. И не потерявшие себя.

В этой пятерке «удачников» выход на устойчивую траекторию экономического развития сопровождался снижением дистанции граждан по отношению к власти, ростом статуса ценностей самовыражения, самореализации, личной ответственности за свою судьбу. Чем шире эти ценности распространялись в обществе, тем устойчивей становилась траектория экономического развития. И наоборот. Там же, где элита не работала с гуманитарной сферой, с ценностной шкалой, ничего не получилось. Самый поучительный пример – Аргентина.

Это значит, что модернизация предполагает запуск долгосрочного социокультурного процесса; если перед глазами работника стоит образ общины, а вы понуждаете его к фермерству, не надейтесь на торжество столыпинской реформы. Если честно заработанные деньги не являются мерилом успеха, производительность труда не вырастет, как ни повышай зарплату. Вопрос не в том, учитывать ли культурные факторы модернизации, а лишь в том, как с этими факторами работать. Революционно обнулять, или поступательно взаимодействовать.

Сегодня нет недостатка в утопиях культурных революций; имеются трактаты об охранительной «суверенной модернизации»; общего понимания того, что нам необходима поступательная культурная эволюция – нет. Как нет системных практик, основанных не на сохранении и не на разрушении, а именно на обновлении любой реальности. В том числе реальности социокультурной. Зато есть избыток архаических институтов, основанных на поддержании и воспроизводстве эталонных образцов. И нарастающий вал авангардных практик, которые демонстративно разрывают с косными образцами.

Архаична Академия наук, и никакие попытки ее реформировать ни к чему хорошему не ведут; авангардным является проект «Сколково», уникальную модель которого невозможно тиражировать; революционна природа пермского культурного проекта. Задача в том и заключается, чтобы предъявить стране и миру возможность резкого единоличного прорыва, а не в том, чтобы поставить дело научных инноваций на конвейер. Архаике найдется место в обновленной России; штучный авангард заставляет шевелиться остальных, но если не создать идеологию ненасильственного обновления всей сферы общественных отношений, экономических практик, культурных установок, то крайне сложно будет выйти на траекторию модернизации без колоссальных потрясений, без нового русского раскола.

В отличие от архаики, социальный модерн предполагает изменение реальности, последовательную работу с устоявшейся традицией, обновление ценностей и институтов. В отличие от авангарда, он не отрицает устоявшиеся модели только потому, что они существуют давно. Он воспроизводим, как сам стиль модерна, который когда-то быстро распространился по всей Европе. Авангардный «Черный квадрат» навсегда остается одним-единственным «Черным квадратом», сколько бы авторских копий Малевич ни сделал. Архаические «Грачи прилетели» Саврасова не могут быть изменены, их невозможно варьировать, только повторять. А дом, построенный в стиле модерн, может быть маленьким или большим, дорогим или дешевым; он может находиться в столицах или в глухой провинции.

Российская традиция модернизации не враг, а в некоторых случаях союзник. Чтобы проверить, причем в максимальном приближении к реальности, насколько верны наши предположения и тезисы, было проведено социологическое исследование, основанное на опросе соотечественников, живущих и работающих в модернизированных странах или в западных компаниях, представленных в России. То есть в тех условиях, которые должны возникнуть в случае успешного запуска модернизации в России. Исследование было проведено весной 2011 года Центром независимых социологических исследований в России (Санкт-Петербург), США (штаты Мэриленд и Нью-Джерси) и ФРГ (Берлин и Северная Рейн-Вестфалия). Два главных исследовательских вопроса, сформулированных авторами: (1) Существуют ли специфические культурные черты, принципиально отличающие российского работника от его коллег в ведущих странах Запада? (2) Какова связь между выявленными чертами и процессами экономической модернизации?

Авторы считают, что при исчезновении внешних социально-политических, экономических и прочих институциональных барьеров молодой «креативный класс» легко раскрывает свои модернизационные возможности, на равных конкурируя с западными коллегами в рамках устоявшихся правил. И никакие факторы традиционности им в этом совершенно не мешают; наши культурные установки вполне совместимы с модернизированной средой обитания. (Хотя культурные установки помогают российским работникам в большей степени строить карьеру предпринимателей на малых инновационных предприятиях, чем карьеру исполнителей в крупных корпорациях.) А у тех, кто закончил американскую или европейскую школу, никаких специфических установок в сфере трудовой и организационной этики нет; культурная принадлежность к «русскому миру» выражена не в особенностях социального поведения, в том числе экономического, а в особом эмоциональном, эстетическом, бытовом обиходе.

Значит, если не ломать, не обнулять традицию, не идти на колоссальные цивилизационные риски и культурно-политические издержки, связанные с практикой «культурной революции», но просто убирать барьеры и втягивать людей в модернизационные процессы, то зрелая часть «креативного класса» сумеет вписать свои сложившиеся ценности и установки в новую среду и новую реальность. А что до следующего поколения, то оно станет носителем модернизационных ценностей, если удастся превратить российскую школу в институт ненасильственной гуманитарной модернизации.

Между тем, если в позднесоветской модели культурно-образовательной политики торжествовал тотальный идеологический подход, то сегодня ставка сделана на столь же тотальную прагматику. Литература, история, художественное воспитание, последовательно смещаются на периферию образовательных процессов. Но все замеры говорят о том, что снижая количество часов на историю и литературу, мы не получаем взамен роста научно-технических знаний. И при этом только школа может решить политическую задачу формирования общероссийского гражданского сознания, без чего невозможно сохранение и развитие единой территории, государственного тела России. И только школа (что подтвердили и результаты прилагаемого социологического исследования) может заново и без революционных потрясений сформировать систему ценностей следующего поколения, связав установки начинающейся модернизации с культурно-исторической традицией.

Ответственны за это в первую очередь история и (в силу специфики русской культурной традиции) литература. Именно они призваны формировать картину мира, сознание сложного человека, свободного и ответственного россиянина. А сложный человек для сложного общества – это главное условие модернизации.

Сработать быстро – не получится. Собственно, поэтому и нужен новый общественный договор, что только на его основе можно попытаться выиграть у истории катастрофически сокращающееся время. Если отказаться от него, – есть твердая гарантия, что ничего не выйдет. Если попытаться выбрать лозунг «перемены без насилия», то никаких гарантий нет. Ни плохих, ни хороших. Есть только шанс. Но, как говорится, Абрам, дай Богу шанс, купи лотерейный билет.

взаимосвязь некоторых особенностей

Введение

Постсоветская Россия после двадцати лет послереволюционной трансформации представляет из себя очень интересный социальный организм (социор) – результат отката из какого-то особенного варианта, но все же общества Современности [1], каковым был СССР, обратно в Традицию. При этом сами исконно традиционные социальные рутины, практики и институты, те, которые были оформлены веками успешной эволюции самого социора и его составляющих в высококонкурентном окружении, были успешно «забыты» – практически полностью исключены из обихода людей семью десятками лет социальных экспериментов в процессе так называемого коммунистического строительства. Такой дрейф Российской Федерации «в никуда» [2], сопровождающийся тотальным исключением рациональности из деятельности в политической и других сферах жизни, требует разработки адекватного языка для описания столь уникального социального процесса, некоторым аспектам которой и посвящена настоящая работа.

Методически я буду опираться на тот вариант институционализма, который является одним из немногих «сквозных» подходов в обществоведении, и позволяет с единых позиций изучать всю иерархию интересующих нас социальных объектов: и индивида, и группу, и сообщества из многих групп. [3] Столь же важной для последующего обсуждения будет концепция коллективной идентичности [4], которая также позволяет оттенить некоторые интересные моменты текущего российского транзита.

Статья концентрируется на теории идентичностно негомогенных социоров (ордынств), в которых элитные слои общества сильно отрываются от управляемых ими людей в идентичностном плане, выводя тех из «своих» для себя – в «чужие». Показано, как ордынское устроение политического и социального порядков влияет на естественную стратификацию общества в поле власти, порождая довольно интересную двухполюсную социальную структуру. Выявлена важная в части структурирования социума роль того социального слоя – вертухаев, который «обслуживает» идентичностный отрыв политической элиты общества от основной массы населения страны. Прослежена логика формирования вертухайского психотипа – как в общем плане, так и в российской конкретике.

Отражая российскую специфику, введены в рассмотрение два дополнительных фактора, которые сильно влияют на ситуацию. Во-первых, это общая невыраженность одного из полюсов социальной структуры, сопровождающаяся формированием однополюсной «картографии» социального поля. И, во-вторых, это наличие несогласованности институционального поля страны, когда формальные нормы во многих местах оторваны от обычных, что поддерживает работу «отрасли» по извлечению административной ренты из населения. Показано, как указанные факторы влияют на психосоциальные установки вертухайского сообщества с достаточно подробным описанием последних.

Дан набросок теории современных российских партизан – тех субъектных и околосубъектных людей, которые не идут в вертухаи по моральным основаниям.

Политически гомогенные и негомогенные социоры

Рассмотрение всего множества известных истории социоров позволяет ввести одно очень интересное различение, которое разделяет все социальные системы на два больших класса. В основе данного различения лежит степень гомогенности политической сферы социума, то, насколько сильно политический класс рассматриваемого социора идентичностно отделяет себя от управляемых ими людей. При этом выделяется достаточно большая группа социоров, в которых политический класс общества позиционирует себя и социально, и идентичностно достаточно далеко от управляемых масс людей, вплоть до провозглашения своего биологического отличия. Будем называть подобные социоры –  «ордынствами». Классическими ордынствами были все «старые режимы» – монархии позднего средневековья, знать которых часто настаивала именно что на своей биологической особости. При этом в противовес ордынствам-монархиям в том же средневековье существовали и города-государства, в которых не было столь сильного идентичностного самоотделения политического класса от управляемых сограждан. Другим примером идентичностно гомогенных политий могут служить современные западные национальные государства / либеральные демократии, политический класс которых четко позиционирует себя антропологически как плоть от плоти народной.

На всей глубине писанной истории мы можем найти как социоры ордынского типа, так и идентичностно гомогенные социоры. При этом к первым обычно тяготеют монархии и автократии, а ко вторым – города-республики и национальные государства. Данное различение было отражено и в политической мысли человечества: обоснованию благостности ордынского устроения общества посвятили себя, например,  Платон, Гоббс, и др., а неордынская традиция развивалась в то же время Аристотелем, Макиавелли, Локком, и т.д.

Обычно соответствующая политическая мысль легитимирует ордынское устроение государственности, используя два базовых мифа. Во-первых, это постулирование «войны всех против всех» в качестве основного состояния людей при отсутствии внешнего управляющего воздействия на них. И, во-вторых, миф о патернализме, о том, что низы не смогут выжить без заботы о них верхов. И понятно, что основа политической мысли неордынской традиции – мудрость коллективного разума человеческой общины – в случае ордынской традиции обычно «вытеснена за пределы», что порождает хороший критерий идентификации ордынского устройства наличествующего социального порядка, заключающегося в ответе на вопрос: насколько обычное социальное место рядового обывателя изоморфно месту овцы в стаде при пастухах? Именно такая дегуманизирующая практика, как низведение социальных низов в представлениях верхов до «скота в ландшафте», и фиксация этого в повседневных рутинах социального порядка, четко позволяет определить ордынское устроение рассматриваемого социума. Например, в СССР обыватели были не только практически полностью подобны «овцам в стаде», но и более того, от них требовалось быть именно что «овцами-автоматами», поскольку им (в отличие, например, от классических ордынств / монархий) не позволялось даже «взбрыкнуть» при случае, что есть обычно «прошитое» в социальности неотъемлемое «право» всего живого. [5] Таковая девитализация людей придавала особый «шарм» ордынской сущности советского социального порядка.

В постсоветской России обыватель отличается от овцы возможностью совершить «дауншифтинг» (т.е. перейти на более низкие социальные позиции, «растворившись в ландшафте»), и возможностью выехать за пределы страны. Тем не менее распространенность в определенных релевантных дискурсивных слоях терминов «быдло», «гопота», «лохи», и т.п. четко показывает представления об управляемых в начальственных головах Российской Федерации (РФ). К тому же российское начальство очень не одобряет низовой протест, однако любит поговорить о патернализме, и о том, что «эти там» «поубивают же друг друга» без отеческой начальственной заботы. Так что дегуманизирующие и девитализирующие практики продолжают определять имеющийся социальный порядок, хоть и в чуть более «поистрепавшемся виде», чем то было в СССР. Плюс к тому – развивающиеся практики фиксации различными социальными слоями своей «выделенности» главным образом через сотворение произвола и применение насильственных действий по отношению к «оттесняемым вниз». Т.е. нет никаких оснований считать, что постсоветская Россия по результатам произошедшей трансформации перестала быть ордынством, хоть она и изменилась существенно в некоторых своих характеристиках. [6]

Особенности макро-стратификации ордынских социумов

Естественная стратификация любого социора, наводимая на общество властным социальным отношением, [7] приобретает дополнительные черты в случае реализации в социуме социального порядка ордынского типа.

Начнем данное общее рассмотрение с упомянутой выше естественной стратификации, которая вследствие универсальности властного отношения в мире людей имеет место в любом социоре. [8] И действительно, любое общество содержит в себе людей, основной деятельностью которых является управление другими людьми. Данные люди формируют так называемый общественный актив. Для остальных людей будем использовать термин «масса». В активе дополнительно выделяется слой тех, кто принимает участие в разрешении стратегических вопросов общества. Обычно данный слой называют политической элитой. При этом известно, что так введенная элита является достаточно трудно фиксируемым на опыте социальным объектом, и потому элитологические исследования обычно подменяют изучаемый объект на генералитет – людей, занимающих формальные верхние социальные позиции общества. Очевидно, что элита во многом пересекается с генералитетом, однако в то же время понятно, что как бывают и генералы, которые не включены в цепочки принятия и согласования особо важных решений, так бывают и не генералы, которые включены в данные цепочки. [9]

Итак можно видеть, что в любом социоре только из-за наличия политической сферы возникают указанные выше социальные страты: элита, включенная в актив общества, и масса. Если же еще принять во внимание и политическую гегемонию, осуществляемую элитой, то по отношению к ней в обществе возникает и база ее поддержки, обычно называемая средним классом, и состоящая из внеэлитного актива и верхнего слоя массы, и страта «всегда и безусловно ни с чем не согласных», которую можно определить термином «коагулят» [10]. Различные социологические исследования дают оценку численности актива текущего российского общества на уровне 8-10% от взрослого населения, для среднего класса – 20-25%.  Численность коагулята может быть оценена на уровне 3-5%. Численность политической элиты страны – примерно 5 тыс. человек (менее 0,005%).

Перейдем теперь к рассмотрению социора, «отягощенного» социальным порядком ордынского типа. Как уже говорилось выше, данный социальный порядок характерен тем, что «высшие слои» общества начинают отделять себя от управляемых антропологически, формируя сильную ментальную границу в общественном сознании. Очевидно, что данные «верхние слои» основных выгодоприобретателей социального устройства (будем далее называть их словом «небожители») включают в себя (1) политическую элиту общества, (2) генералитет, (3) всех остальных, признаваемых первыми двумя группами в качестве «своих», заслуживающих специальной заботы о себе. Группу (3) главным образом слагают члены семей и еще не деклассированные потомки бывших представителей слоев (1) и (2). При этом некоторое количество небожительских социальных мест резервируется и для особо одаренных людей «снизу» – для «обновления крови», так сказать. [11] На другой социальный полюс от небожителей оттесняется большинство представителей массы, которые в сознании небожителей слабо отличаются от «скота в ландшафте». И в промежуток между небожительским и народным полюсами попадают те, кто берет на себя основную нагрузку по обеспечению гегемонии небожителей в обществе. [12] Эти люди, не являясь небожителями сами, тем не менее стремятся ментально «быть рядом» с небожителями, быть полезными им, обслуживать их. Они же главным образом и оттесняют прочее «быдло» (и других менее удачливых своих собратьев) «вниз», «подальше» от небожительского мира, тем самым обслуживая и поддерживая поляризацию на небожительской ментальной границе. Будем называть данную социальную группу из указанного ментального «зазора» – вертухаями.

Идентичностно вертухаи достаточно сильно сплочены перед лицом отталкиваемой ими «вниз» народной массы, что не мешает им внутри себя быть крайними индивидуалистами. Вертухайская атомизация обусловлена тем, что небожители инкорпорируют к себе лишь незначительную часть жаждущих, вследствие чего среди вертухаев царит предельный социал-дарвинизм. Система вертухайского отбора закрепляет практики гипертрофированной услужливости по отношению к «верхним» по иерархии, зависти и ревности по отношению к «одноуровневым», пренебрежения по отношению к «нижним», в общем все-то, что обычно характеризуется метафорой «куриный насест». Именно данный слой общества наиболее полно воплощает в себе и «войну всех против всех», и «патернализм», который закрепляется как пассивностью его представителей из-за высокой цены риска от «неправильного действия», так и постоянным ожиданием подачек и прочих «благодарностей» от начальства.

Идеологически вертухаи пытаются адаптировать себе представления небожителей, но делают они это в меру своего понимания и на основе своего жизненного опыта, потому результат у них получается сильно разжиженным цинизмом и ханжеством. При этом осознание своей «чуждости» миру небожителей, куда они сильно и постоянно жаждут попасть «своими», закладывает в основу их итогового этоса значимый комплекс неполноценности, который они обычно компенсируют, «отрываясь» на нижних по иерархии.

Нетрудно видеть, что в своих социальных и этических отношениях мир вертухаев сильно замешан на том, что А.А. Зиновьев называл коммунальностью [13].

Вертухаев в общем-то можно обнаружить практически во всех слоях общества. Вертухаями является значительная часть актива, многие представители среднего класса, многие из коагулята [14]. И даже в массе обывателей значительное количество хотели бы оказаться на вертухайском жизненном пути. В то же время тот же актив содержит и тех, кто резко отстраивает себя от ветрухайского сообщества. Много подобных людей также наличествует в среднем классе, и еще больше – в основной народной массе.

Еще одним общим свойством ордынского социального порядка является следующие моменты. При взгляде «вниз» из своего социального места небожитель практически всегда видит одних только вертухаев, ближние к себе и очень сплоченные их слои. Для того, чтобы увидеть кого-либо из народа небожителю надо сильно постараться. Соответственно, все представления небожителей о народных массах формируются лишь на основе наличествующей у них информации о вертухайских нравах и повадках. Справедливо и обратное – народ при взгляде «вверх» видит все тех же вертухаев, слагающих нижние слои руководителей. Более того, основная масса вертухаев также никогда не видела небожителей: поле их зрения ограничено «сверху» лишь той популяцией, которая занимает чуть более высокие «жердочки» иерархического «насеста». Все это имеет смысл иметь в виду при анализе письменных источников «о народе» – ведь народ сам увы «говорить» не умеет.

Несогласованность российского институционального поля

Перед тем, как окончательно сосредоточиться на результатах воздействия описываемой логики на социальное поле страны необходимо осветить еще один специфический российский момент – несогласованность ее институционального поля. [15] Свойство несогласованности институционального поля возникает в ситуациях, когда формальные нормы, поддерживаемые центрами силы общества, сильно отличаются от институтов, которым люди следуют в силу своих обычаев. «Сама структура несогласованных институциональных полей создает в обществе ряд особенностей, отличающих такие общества от других, управляемых согласованными институциональными полями:

1. Существенное отличие актуального институционального поля от формальных норм создает в социуме состояние «перманентного произвола». Осознание обществом перманентности произвола в стране, чему способствуют оппозиционные и внесистемные социальные агенты, сказывается на легитимности сложившейся системы центров силы общества не лучшим образом.
2. Дефицит легитимности общественного устройства требует резервирования дополнительных ресурсов для отражения соответствующих атак, т.е. приводит к возрастанию затратности общественной системы управления, ее склонности к насилию.
3. Возникают более высокие требования по квалификации управленцев для каждого уровня общественной иерархии, чем это, например, требуется при нормально легитимной бюрократии, действующей в согласованном институциональном поле. Данный фактор приводит к дефициту управленцев вследствие их неэффективного расположения по иерархии и/или к некомпетентности бюрократии на низовых уровнях при обычном копировании бюрократических структур из обществ с согласованными институциональными полями.
4. Возникает эффект незащищенности бюрократа вследствие всегда имеющейся возможности его наказания из-за творимого им по существующим «правилам игры» произвола. Этот же фактор способствует инфильтрации в бюрократию людей специфического морального склада, которые могут существовать в таких условиях.
5. В более широком плане несогласованное институциональное поле приводит к раздвоению сознания всех участников «игры», при котором в общественном сознании формируются слои «небесного» и «земного». «Небесное» связывается с недостижимой на практике утопией красивых демонстрационных формальных норм, а «земное» – с творимым центрами силы произволом. При этом также возникает стресс от необходимости терпеть произвол в виду «небесного» идеала, которому творящие произвол регулярно клянутся в верности. Разрыв между «небесным» и «земным» усиливает проблемы социализации юношества, и создает проблемы социальной интеграции людей рационального склада.
6. Несогласованные институциональные поля поддерживают в обществе правовой нигилизм, ибо при наличии хоть одного закона, созданного лишь для демонстрации, трудно убедить кого бы то ни было, что другие формальные правила не таковы.» [16]

Первым источником несогласованности институционального поля в РФ является склонность ее «верхов» к демонстрационному законодательству, когда законы устанавливаются не только вследствие наличия конфликтных зон в обычной части институционального поля, но и следуя логике пропаганды своей «цивилизованности». Как результат, образуются те самые институциональные «разрывы», которые начинают обильно эксплуатироваться вертухайским сословием для (1) усиления влияния своих социальных позиций через «отработку» возможности произвола по отношению к «посторонним», попавшим в ситуацию «разрыва», и (2) для извлечения административной ренты. При этом возможность извлечения ренты создает еще один источник институциональных «разрывов» – следующий из логики данного «бизнеса» – ведь массовость эксплуатации «разрывов» институционального поля с целью извлечения дохода позволяет считать, что в России вполне оформилась соответствующая «отрасль» народного хозяйства. Хорошее описание данной «отрасли» дал К.Ю. Рогов в своей модели мягких правовых ограничений [17], которое можно представить следующим образом:

«Согласно К. Рогову писаные правила создаются таким образом и, главным образом, для того, чтобы их было можно и выгодно нарушать. «Выполнение таких правил – чистая издержка, а нарушение правил дает конкурентные преимущества». Поэтому происходит постоянный торг индивидуальных прав по нарушению правил. Государство предстает как «магазин», в котором «продаются» такие права. Государственные институты не следят за соблюдением правил, но карают за их несанкционированное нарушение, соответственно, мотивируя остальных на торг в отношении их прав на нарушение правил.

Должно существовать большинство, уверенное в повсеместности нарушения правил. Ценностные преимущества тех, кто соблюдает правила, существенно понижаются, а маргинальность таких людей получает идеологическое обоснование. Разговоры о повсеместности коррупции работают не на подрыв этой системы, а на пропаганду системы нарушения правил.

Правила нарушения правил изменчивы. Нельзя приобрести длительный иммунитет. Каждый субъект должен постоянно взаимодействовать с системой, проверяя, правильно ли он нарушает правила. Поэтому главная роль принадлежит политикам – тем, кто устанавливает новые правила нарушения правил, тем самым контролирует и просителей о правах на нарушение (граждан, бизнес), и чиновников, кто эти права предоставляет. В этом смысле «борьба с коррупцией» – необходимый элемент системы, поскольку в этом процессе политики утверждают свою власть и исключительное право менять правила нарушения правил, показательно наказывать за нелояльность к себе и режиму.» [18]

Понятно, что данная особенность РФ придает ее вертухайским социальным позициям дополнительную привлекательность. Вот как этот момент осветил Президент РФ, рассуждая о мотивациях российской молодежи: «молодёжь хочет быстрого успеха, < …> они хотят стать чиновниками. Почему? < …> понимаете, я всегда думаю о том, какие побудительные мотивы у человека, когда он выбирает свою будущую профессию, свой жизненный путь. < …> Я не говорю про министерские должности, а такие низовые должности. Там хорошо платят? Нет, платят плохо. А почему? А потому что это способ быстрого обогащения – коррупция. То есть они видят в этом пример того, как можно быстро, не прилагая труда, добиться успеха в жизни. < …> вот я приду там на какую-то низовую должность, возьму раз пять какие-то всякие подношения, которые мне принесут, и после этого, может быть, успокоюсь или своё дело открою. Хотя, как правило, никогда этим не заканчивается, это становится способом существования на всю жизнь, пока человека не поймали за руку или по каким-то причинам он из системы не вылетел.» [19] С полным пониманием всех нюансов «бизнеса» рассуждает г-н Президент – нельзя этого не отметить.

Психосоциальные особенности российского начальства

Наряду с несогласованностью институционального поля РФ, дающей российским вертухаям хорошие инструменты по наращиванию своей социальной мощи, следует отметить еще одну особенность российского ордынства – незавершенность формирования небожительского полюса в социальном пространстве страны. Т.е. социальное пространство России для вертухая оказывается имеющим всего одну реперную точку – тот самый полюс, где сгрудились «лохи», и от которого он стремится отойти как можно дальше. При этом положительная цель – то, куда ему надо бы стремиться «по жизни» – еще до конца не сложилась.

Такую разметку жизненного пространства было предложено называть П-центризмом [20], и она задает достаточно интересный поведенческий комплекс, очень распространенный среди российского начальства. [21] Существенным здесь является отсутствие положительных целей, без чего «у человека остается только ощущение «сзади»: «сзади» – это там, где остались те, кто не преуспел в этой жизни, где сгрудились «лузеры» и «лохи», где находится жизненная «П». Соответственно главным личностным мотивом для такого человека становится удалиться от «П» как можно дальше. Так обобщенная «П» превращается в центр координат его личного мира.» [22] «Так и получается, что уйти от «П» как можно дальше становится стержнем всей жизненной мотивации» [23] вертухая. «При этом само социальное направление к «П» задается широко распространившимся в 90-х годах словом «лох», и неотъемлемым атрибутом многих личностных конфликтов в этой среде обычно является выяснение факта, кто из спорящих ближе к «П», кто их них больший «лох». Интересно, что понятие «лох» не имеет антонима. Так еще раз семантически подчеркивается то, что в этом мире нет положительного направления. Жизненный успех определяется только отрицательным направлением. Главное, оказаться как можно дальше от «П», причем даже в географическом плане. Наиболее ценимым жизненным результатом является особняк в Лондоне, и/или вилла в Марбелье. Однако, символично и то, что лазурные берега Антиба, или сверкающие вершины Куршавеля могут вдруг оказаться парашей города Лиона – как это недавно было показано судьбой одному российскому олигарху. Мир «П» цепко держит своих избранников, и не отпускает их далеко.» [24]

«Еще один момент социальности данного психотипа проявляется в обыденном наблюдении: «считающий себя высокостатусным скорее съест отбросы, чем даст подняться низкостатусному». Вот как свидетельствует о данном факте один из героев 90-х:  «Одержимый злом вольпинист (человек, участвующий в забеге за большими деньгами – «баблом»; оригинальный термин автора цитаты, который происходит от слов «воля» и «альпинист» – ПК) не следует мудрому правилу “хлеба к обеду в меру бери”, он самоутверждается не в приобретении вещей себе, а в унижении и додавливании неудачников вокруг себя, в их нарочитом третировании. Богатство рассматривается не как «мое наличное», а как «чужое отсутствие», величие не в имении самом по себе, а в возвышении над уровнем других. // В современной России это очень развито. Стремление «отсечь дверью» идущих следом, «понаоткусывать, чего не съем» постоянно прослеживается красной нитью российских реформ. Рождается «гиперофилия», любовь к фактору нищеты у власти, глубоко ущербное чувство власть имущих. В итоге вольпинисту из народа приходится преодолевать не только собственные страхи и комплексы, но и мощную чужую волю, направленную вниз, на сбрасывание последователей.» [25] Это наблюдение прекрасно ложится в рассматриваемую психосоциальную модель. Действительно, отсутствие положительных жизненных целей приводит к значимости для такого деятеля всего того, что творится у него «за спиной». На субъективное осознание человеком своего положения по отношению к «П» начинает влиять как общее количество народа в пространстве между ним и этим местом, так и относительное распределение людей в этом пространстве. Поэтому каждый в этом зазоре, кто улучшает свое личное положение по отношению к «П», смещает распределение игроков, ухудшая относительное положение нашего «героя», со всеми проистекающими отсюда субъективно ощущаемыми последствиями. Именно это и заставляет «П-центриста» старательно «гнобить» тех, кто «сзади», по мере сил не выпуская их далеко от исходной точки своего мира – от «П».» [26]

В современных российских условиях П-центризм достаточно гармонично сочетается с культом «бабла» – той самой «магической субстанцией, которой одной лишь дано право превращать двуногих жителей страны в людей. Те же, кто без «бабла», – те «лохи».» [27] А «лохам», как это уже было отмечено выше, – место «в этом мире» давно определено.

Рассмотрим формирование данного синтеза «бабла» и «П-центризма» чуть более подробно вместе с анализом его основных компонентов и выявлением внутренней логики его генезиса в 90-х гг. прошлого века. «Удивительно, но в постсоветском общественном сознании из имеющегося выбора известных властных мотиваций для личности (стремление к свершениям, компенсация личных комплексов, биологическое доминирование) особое распространение и закрепление получила самая примитивная – биологическая, что, по-видимому, было обусловлено значительным влиянием криминалитета на общественную культуру России в начале 90-х гг. Страсть к биологическому доминированию над другими людьми получила широкое признание в обществе, и любая социальная иерархия стала восприниматься лишь как воплощение иерархии доминирования, то есть стала считаться изоморфной по структуре и меж-индивидным взаимодействиям стае диких приматов. Мода на доминирование совпала с ликвидацией практик общественного целеполагания, и, оказавшись в целевом и ценностном вакууме, те, кто сумел прорваться в начальство, исключили из своей публичной практики все остальные драйверы, кроме связанных с примитивно понимаемым личным преуспеянием. В соответствии с этим, исчерпывающий список личностных мотиваций постсоветского актива может быть сформирован в виде: (1) удержаться на посту, (2) «заработать» как можно больше денег, (3) прорваться «выше». Естественно, что пытаясь показать себя «соответствующими» положению, они начинают третировать всех остальных, кто не преуспел, считая их «лузерами» и/или «лохами».

Эта струя смешалась с другой струей «правильных» мемов, обеспеченных российскому общественному сознанию западной транзитологией, откуда советские западники конца 80-х черпали социальные смыслы для продвижения их в обществе. Новые смыслы легли на старые шаблоны. Людям было предложено «строить капитализм» (как до этого им предлагалось «строить коммунизм»). А чтобы преуспеть в этом, им было предложено «талмудить» западные учебники (как до того им предлагалось «талмудить» «кирпичи» марксизма-ленинизма). Так какие же мемы были «втянуты» нашим активом с Запада в дополнение к «доморощенной» страсти к био-доминированию? Во-первых, это положение неоклассической экономической теории о «невидимой руке рынка», которое сняло все вопросы об общественном целеполагании, и, в частности, послужило оправданием для всех групп актива «сбросить» свои обязательства перед обществом, и стать предоставленными самим себе. Во-вторых, это вульгарно-марксистское представление о капитале как о больших деньгах, которое совместилось с вульгарно-веберовским тезисом о неуемном стремлении к успеху как духе капитализма, и дало на выходе то, что можно назвать термином «инкап», т.е. «иным капитала» – специфическим синтезом общественного успеха и денег, при котором внешние по отношению к «предприятию» социальные места становятся существенной частью его доходной схемы. [28] Именно инкап трактуется нашими «героями» как самый настоящий капитал – цель лидерской деятельности при капитализме.

Следующий элемент – модель «человека экономического» неоклассической экономической теории. Данная модель основана на положении, что каждый человек при принятии решения перебирает различные варианты своих действий, выбирая из них тот, который соответствует максимуму его личной функции полезности. По большому счету данная модель исключает творчество и волю, ибо в ее рамках человек перебирает для оптимизации лишь уже известные стратегии, цена которых хорошо просчитана. Реальным прототипом данной модели были биржевые брокеры и купцы, профессионализм которых обеспечивался знанием ими котировок цен товаров на различных рынках, чего было вполне достаточно для успешного ведения бизнеса с целью максимизации прибыли. Так деньги стали естественным выбором наших «капиталистов» для своей целевой функции полезности, что опять же хорошо и целостно замкнулось на инкапе в качестве основной жизненной ценности.

И действительно, инкап (или, как его принято называть в рассматриваемой социальной группе – «бабло») занял центральное место в системе ценностей значительной части российского актива, породив тот самый жизненный стиль, который получил название «гламур».  Данная ценность царит в мире гламура, покоясь на базовых структурах биологического доминирования, абсолютного эгоизма, пассивной рациональности оптимального выбора, целью которого является опять же приумножение «бабла». В таком своем центральном положении инкап естественным образом приобретает сакральные черты, создавая основания для культа «мамоны», культа «золотого тельца».» [29] Смешиваясь с расистской сутью структур био-доминирования, «бабло» становится магической субстанцией, причем именно что субъектной магической субстанцией, которая «ходит где хочет», и лишь она одна определяет «избранность» в «этой стране».

Представленный психосоциальный конструкт обладает еще одним общим свойством:  все его основания являются вне-положенными человеку и сообществу, «взятыми на веру» от «авторитетов» без должной рефлексии. Т.е. представленное мировоззрение является традиционалистским, не соответствующим Современности. Так из нашей социальной реальности проявляется основной драйвер текущей российской архаизации – доминирующие психосоциальные установки отечественного вертухайства. И в принципе понятно, что представленный психосоциальный комплекс «П-центризма» по обусловливаемым им мотивациям людей абсолютно противоположен тому, что надо бы иметь  в плане личностных мотиваций для эффективной (причем даже не только инновационной) экономики. Это следует хотя бы из того факта, что целеустремленность является стандартным требованием к лицам, которые претендуют на занятие руководящих должностей в развитых странах.

Другие группы населения РФ

Социальная успешность вертухайского сообщества в РФ сильно влияет и на разметку той части социального поля, которая с точки зрения самих вертухаев схлопнута в точку «П», но где в то же время обитает основная масса населения страны. При этом следует отметить, что для многих автохтонов Русской равнины моральные издержки пребывания среди вертухаев излишне велики, и поэтому они стараются прожить свою жизнь так, чтобы иметь дело с вертухаями лишь «по минимуму». Относительно субъектная часть данной группы, которую можно определить термином «партизаны», будучи постоянно «тренируемой» вертухайским произволом уже вполне восприняла правила вертухайской игры, и не останавливается перед нарушениями правил сама [30], особенно по отношению к вертухаям. Передвигаясь по заминированному вертухаями пространству партизаны стараются слиться с ландшафтом, чтобы платить вертухаям поменьше. Вертухаи же в свою очередь ведут за партизанами «охоту», целью которой явялется снимаемый с партизан доход – вертухайская административная рента.

Не так щепетильны в моральном плане некоторые этнические меньшинства. Их представители без видимых моральных проблем для себя стремятся в ряды вертухаев с тем, чтобы не только приладиться к доходам, снимаемым с прочего населения, но и активно гнобить «быдло», теша свою спесь. При этом доходы этих групп составляет не столько административная рента, которая является привилегией государственного начальства, сколько поступления от различного рода незаконной деятельности – контрабанда, торговля наркотиками, рейдерские захваты имущества. Как показывают факты отработки правоохранительными органами страны различных конфликтных ситуаций [31], этнопреступные группировки (ЭПГ) уже практически срослись с местной полицией, стали для тех во многом «своими» – в отличие от остальной массы населения. При этом у ЭПГ, в отличие от прочих вертухаев, наличествует положительная внутренняя солидарность, произрастающая из клановости вследствие традиционного менталитета входящих в ЭПГ индивидов.

Несубъектные социальные слои я здесь рассматривать не буду.

В плане же оценки мощности «партизанского движения» в России можно привлечь данные Н.Е. Тихоновой, согласно которым к партизанам тяготеют до трети взрослого населения страны. [32]

Заключение

В заключение замечу, что наряду с элитной ментальной границей, связанной с идентичностным самоотделением социальных верхов от низов, влияние которой на социальность изучалось в настоящей работе, в общественном сознании России имеется еще одна столь же сильная граница, порождающая аналогичные социальные структуры. Это то, что задается коллективной идентичностью, носители которой считают небожителями жителей западных стран, которых они вызываются добровольцами защищать «от этих орков с Востока». Данная граница порождает столь же интересные вертухайские слои, что и классическая элитная граница, причем в силу большей образованности вовлеченных людей психосоциальные характеристики данных слоев получаются во многом другими. За ограниченностью места более подробное рассмотрение указанного сообщества я проведу в одной из последующих своих работ.

Список литературы

Березовский Б.А. 2000: Как заработать большие деньги? (http://www.soznanie.info/st_berezov.html).

Грин С. 2011: Природа неподвижности российского общества. // Pro et Contra, 2011. Т.15. №1-2. С.6-19. (http://carnegieendowment.org/files/ProetContra_51_6-19_all.pdf).

Зиновьев А.А. 1994: Коммунизм как реальность.- М.

Крупкин П.Л. 2010а: Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления.- М.

Крупкин П.Л. 2010б: Об особенностях мотивации действующего российского актива. // Научный эксперт. 2010. №6. С.63-72. (http://modernity-centre.org/2010/06/29/kroopkin-114/).

Крупкин П.Л. 2010в: Эволюционная теория архетипов Юнга: архетипические моменты в структуре коллективной идентичности. // Публичное управление : теория и практика. № 3-4. С.303-311. – Харьков. (http://modernity-centre.org/2010/07/27/kroopkin-115/).

Крупкин П.Л. 2010г: К теории институциональных полей: Общие моменты. // Научный эксперт. 2010. № 10. С.98-109. (http://modernity-centre.org/2010/10/28/kroopkin-116/).

Медведев Д.А. 2011: Встреча с представителями малого бизнеса Пензенской области. // Стенограмма на сайте Президента РФ, 14.07.2011. (http://www.kremlin.ru/news/11952).

Рогов К.Ю. 2010: Режим мягких правовых ограничений: Природа и последствия. // Inliberty, 22.07.2010. (http://www.inliberty.ru/blog/krogov/2471/).

Розов Н.С. 2010: Модель правовой ловушки и коррекция оппозиционной повестки дня. (http://www.nsu.ru/filf/rozov/publ/lovushka.htm).

Тихонова Н.Е. 2011: Особенности нормативно-ценностной системы российского общества. // Фонд «Либеральная миссия», 06.04.2011. (http://www.liberal.ru/articles/5188).

Ссылки и комментарии

[1] Современность (Модерн, Модернити) – социальное время, характерное внутренней легитимацией значимой доли принимаемых в обществе решений – через опору на разум, через рациональное обсуждение. Обычно отстраивается от Традиции – социального времени, когда практически все решения людей легитимировались обращением к внешним источникам – авторитетам, священным текстам, традиционным практикам. (см. Крупкин 2010а: 59-65)

[2] Некоторые результаты изучения данной социальной трансформации были обобщены в монографии: Крупкин 2010а.

[3] Крупкин 2010г.

[4] Коллективная идентичность (social identity) – набор ментальных структур человека, задающий эмоционально важное для него самоотнесение себя к какой-либо группе, а также определяющий правила поведения людей в группе, правила приема/исключения людей в/из группу/ы, детали различения «свой чужой» для данной группы (Крупкин 2010а: 122). Не следует путать с персональной идентичностью (identity) – результатом интериоризации человеком набора своих социальных ролей, которая может и не нести эмоциональной нагрузки. Более детально модель коллективной идентичности и указанное различение обсуждены в работе: Крупкин 2010в.

[5] Напомню про одну важную характеристику живого: «Жизни свойственно вопрошать свои пределы».

[6] См. дополнительные детали по элитной ментальной границе в российском общественном сознании в: Крупкин 2010а: 307-321.

[7] Один социальный агент находится во властном отношении к другому социальному агенту, когда он способен навязать подвластному свою волю. Подвластный агент легитимирует властное отношение своим подчинением. См. детали в: Крупкин 2010а: 99-105.

[8] Подробнее – в: Крупкин 2010а: 87-89.

[9] Подробнее – в: Крупкин 2010б.

[10] Социальный коагулят обладает очень интересными характеристиками, которые однако не важны для темы настоящей работы. С этими свойствами можно ознакомиться в: Крупкин 2010а: 92-97.

[11] Все известные истории элитные сообщества имели работавшие процедуры инкорпорации «подходящих» людей из неэлитных социальных слоев.

[12] Т.е. в социорах-ордынствах средний класс перестает быть целиком базой гегемонии, хоть в лице некоторых своих представителей может все же к данной базе принадлежать.

[13] Детали по концепции коммунальности см, например, в: Зиновьев 1994.

[14] Тут имеется очень интересная диалектика: «ненавижу, но … люблю!», но она лежит в стороне от темы настоящей работы.

[15] Подробнее общая теория вопроса представлена в: Крупкин 2010г.

[16] Крупкин 2010г.

[17] Рогов 2010.

[18] Розов 2010.

[19] Медведев 2011.

[20] Обсуждаемая разметка изоморфна тому, что определяется понятиями при распределении мест среди заключенных в многоместных камерах российских тюрем, где антицентром социального поля является общее отхожее место – «параша». Соответственно, мотив «оказаться подальше от отхожего места» в существенной степени определяет поведение вовлеченных в данное социальное поле людей.

[21] Подробности – в: Крупкин 2010б.

[22] Там же.

[23] Там же.

[24] Там же.

[25] Березовский 2000.

[26] Крупкин 2010б.

[27] Там же.

[28] Рассмотренный выше «бизнес» по извлечению админитративной ренты из несогласованности институционального поля страны является существенной часть отечественного инкапа.

[29] Там же.

[30] По наблюдениям С. Грина люди в России зачастую пытаются навязать другим выполнение норм, в то же время не собираясь выполнять эти нормы сами (Грин 2011). Этакая игра «сделай другого лохом».

[31] См. например, нашумевшие кейсы «Кондопога», «Станица Кущевская», «убийство Свиридова», «убийство Волкова», «бой в Сагре».

[32] Тихонова 2011. В данном исследовании следует обратить внимание на группы, обозначенные терминами «модернисты» и «постмодернисты».

(Автор: Крупкин П.Л.)

Опубликовано: Крупкин П.Л. Небожители, вертухаи, партизаны. Российское общество и его политический класс. // Вопросы национализма. 2012. №9. С. 42-53.