Культурные основы модернизации

А.А. Аузан

На XVIII Форуме издателей во Львове в рамках российского национального стенда “Книги России” и проекта “Публичные лекции “Політ.ua” лекцию “Культурные основы модернизации” прочел российский экономист, глава Института национального проекта “Общественный договор” Александр Аузан. Лекция состоялась 17 сентября во Дворце искусств.

Холмогорова Вера: Добрый день, уважаемые коллеги. Мы начинаем нашу, уже третью за сегодняшний день, публичную лекцию в рамках российского стенда „Книги России” на XVIII Форуме издателей во Львове. И сегодняшний наш гость – известный российский экономист, частый наш лектор в „Полит.ру” и  „Полит.ua”, руководитель Института национального проекта „Общественный договор” и член комиссии при президенте России Дмитрии Медведеве по вопросам модернизации и технологического развития Александр Александрович Аузан.

Александр Аузан: Добрый день, уважаемые друзья. Мои московские друзья уже знают, что в первые декады месяца я приемлемый человек и со мной можно иметь дело. Во вторую декаду я заметно порчусь, в третью декаду ко мне лучше не подходить. Объяснение очень простое – раз в месяц, а именно в последнюю неделю месяца Консультативная группа, которой я руковожу с января, делает доклад Президенту России, альтернативный Правительству РФ по какому-то вопросу. Причем, какой именно вопрос мы узнаем в первую декаду. Будь это, например, универсальная электронная карта или инженерное образование в России или, не дай бог, ядерная медицина, – но консультативная группа должна за 3 недели подготовить доклад. Есть, однако, у нашей группы и своя, инициативная повестка. Один из вопросов, который Консультативная группа подготовила как свой проект касается культурных факторов модернизации.

Мы с вами находимся во Львове на улице Коперника. У Зигмунда Фрейда есть статья, 1916 года о значении психоанализа, он сказал в этой статье, что есть три открытия – открытия Коперника, Дарвина и, как он мягко выразился, – открытие психоанализа (т.е. открытия Фрейда), которые человечество не хочет никак признавать, хотя это величайшие открытия. Они неприятны для человечества. Коперник сообщил человечеству, которое полагало, что живет в центре Вселенной, что это не так. Дарвин сообщил человечеству, которое ощущало себя венцом развития, что это не так. Фрейд сообщил человечеству, которое полагало, что уж себе человек хозяин, что это не так.

Хочу продолжить эту печальную цепочку – последние дискуссии привели к выводу, что и те возможности в историческом прогрессе, которые казались почти что автоматическими, оказались мягко говоря резко преувеличены. Поэтому первое о чем я буду говорить – это о результатах в связи с т.н. «модернизационной гипотезой». Потому что в последние несколько лет вышли мощные, очень интересные труды экономистов, социологов и политологов, которые нельзя сказать, что подводят итог дискуссии, дискуссия продолжается, но «модернизационная гипотеза», сформулированная Сеймуром Липсетом 50 лет назад, получила совершенно другое развитие.

Давайте вернемся к понятию модернизации и пониманию того, как реализуется модернизационный процесс. Пожалуй, первоначальное определение модернизации было сформировано Максом Вебером, и оно было достаточно простым: модернизация – это переход от традиционного общества к модерну, современному обществу. Оно, конечно, для XXI века не годится по некоторым причинам: есть страны, которые из традиционного общества вышли, а в современное общество не пришли, или во всяком случае не завершили процесс. Например, моя родная страна – Россия, которая 300 лет назад стала выходить из традиционного общества. Следов традиционного общества в России, пожалуй, что и нет, за исключением некоторых регионов, например, Северного Кавказа, где идет вполне канонический процесс, характерный для традиционного общества при его переходе в модерн. Поэтому с модернизацией даже в определении того, откуда-куда, тут все сложнее обстоит, чем считалось 100 лет назад.

Тем более по вопросу – как это происходит. Потому что, напомню, что Липсет, будучи главой институциональной школы социологии, на основе опыта ряда стран сформулировал модернизационную гипотезу. Гипотеза Липсета касается, я бы сказал, порядка этого движения – от экономического роста к устойчивой демократии. Есть два граничных условия, а именно уровень образования населения и более или менее равномерное распределение имущества между гражданами страны, которые открывают путь к совершенствованию политических институтов. Если вы не соблюдаете эти условия, то сколько вы не стройте демократию, она оказывается неэффективной. Надо сказать, что 50 лет дискуссии вокруг теории Липсета, пересчеты данных давали самые неожиданные повороты. Ну, например, экономисты, посмотрев на материалы Липсета, фактически выдвинули другой вариант объяснения тех материалов, с которыми работал автор. Например, страны, где климат не способствует жизни европейцев, оказались неспособны к модернизации; страны, где европейцы хорошо укоренялись и размножались, оказались успешно модернизированными странами.

В последние 20 лет много было попыток доказать, что существует обратная причинная связь: сначала демократия, потом экономическое развитие. С другой стороны, пытались доказывать каузальную связь экономического развития и демократии. Есть и более тонкие суждения. Могу привести два примера с нашими отечественными разработками. Андрей Илларионов 5 лет тому назад опубликовал работу о «барьере несвободы». Ему удалось показать статистически, что валовый продукт на душу населения свыше определенного (исторически постоянно растущего) уровня наблюдается только в демократических странах. То есть, только до определенного уровня развитие может идти без демократических институтов, но высшая точка достигается только там, где политические институты хорошо развиты.

С другой стороны, существуют исследования академика Виктора Полтеровича и профессора Владимира Попова. Они показали, что демократические институты оказываются результативными, если существует сильный правопорядок. Т.е. если до этого достигается исполнение законов, то демократия дает положительные эффекты, в том числе и экономические, если исполнение законов не достигнуто, то демократия дает отрицательные эффекты.

Наконец, Асемоглу, Робинсон, Джонсон, Яред опубликовали в 2007 году работу, обобщающую международные исследования. Вывод однозначный: одновременная связь между демократией и высоким доходом с точки зрения формальной статистики отражает воздействие упущенного фактора.

Поэтому сейчас дискуссия перешла в следующую фазу: а каков этот третий фактор? Два года назад на английском языке (и в этом году на русском) вышла работа Норта, Уоллиса и Вайнгаста. Норт – известнейший экономист, нобелевский лауреат, Вайнгаст – один из крупнейших политологов, а Уоллис – выдающийся историк. Тройственная работа очень интересная, – она подвергается сейчас критике в западном мире, хотя мне кажется, что она очень достоверна. Они говорят то, что раньше в американской социальной науке не было принято говорить. Работа потрясающая. И еще как сказал один петербургский историк:  «зря экономисты из мейнстрима боятся, что институциональные экономисты попытаются стать мейнстримом. Они не пытаются стать мейнстримом, они пытаются создать новую социальную философию. Они не претендуют на доминирование в экономической теории, они претендуют на доминирование в социальной теории в целом». И книга Норта, Уоллиса и Вайнгаста – это очередная попытка создать новый закон в социальной теории, в первую очередь на основе нового прочтении модернизационной гипотезы.

Для тех кто не читал книжку, я могу коротко изложить основные идеи. Они состоят в следующем: сейчас существует три модели т.н. социального порядка  (книжка и называется Violence and social order – „Насилие и социальный порядок”). Одна из них не представляет особого интереса – это примитивный социальный порядок, который сохраняется больше для этнографического изучения, нежели экономического. Но две других активно конкурируют друг с другом – 25 стран мира принадлежат к порядку открытого доступа, и эти страны экономически и политически успешны. А 175 стран мира принадлежит к т.н. natural state – «естественному государству». Но революционность их выводов состоит в чем. Если достигается три условия: элиты применяют закон к себе, негосударственные организации живут дольше, чем их руководители, и, наконец, осуществляется коллективный контроль за средствами насилия, то постепенно (модернизация исторически требует не менее 50 лет) возникает взаимная связь демократических политических институтов и динамического роста.

Еретичность этой идеи, в частности, в том, что раньше – это последние два века – считалось, что существует прогресс, и следовательно есть страны, которые просто движутся впереди – и это норма. А вывод Норта, Уоллиса и Вайнгаста совершено не такой – нормальным является режим натурального, естественного государства, а исключением является режим открытого доступа. Очень редко странам удается выйти на этот путь, это флуктуация истории, –  выход в успешный режим существования. По существу речь идет о том, что модернизация это не задача, это проблема, которую страна может решить, а может не решить и неизвестно существует ли для страны решение этой проблемы. И факторы решения этой проблемы лежат не в политических и экономических характеристиках, а в соотношении формальных институтов и неформальных практик. И это очень важно, потому что законы можно принимать какие угодно, и они могут быть сигналами о том, что вот мы имеем прогрессивный закон, но только он не работает!

Институциональные экономисты довольно давно искали в сфере неформальных институтов связки культуры и экономики: недавно в России был реализован проект, который формально называется «Культурные факторы модернизации» и проходил под эгидой консультативной группы Президентской комиссии  по модернизации, а между собой мы его называли „Россия, понедельник, 13”( потому что он был начат в понедельник 13 декабря, закончен в пятницу, 13 мая). В проекте участвовали Александр Архангельский, Павел Лунгин, Виталий Найшуль, ряд моих коллег – молодых экономистов из МГУ им. М.В. Ломоносова, петербургские социологи из Центра независимых социологических исследований. О результатах этого проекта и пойдет речь далее.

Наличие двух социальных порядков в мире довольно хорошо статистически иллюстрировано, потому что в конце 90-х годов ХХ века вышла работа Мэдисона, – и я до сих пор поражаюсь почему за двести лет это никому не пришло в голову (по крайней мере за последние 100 лет). Подумайте, сколько лет существует более или менее правильная экономическая статистика, –  в Англии с XVIII века, в России с середины XIX века, во Франции с начала XIX века, в Германии с середины XIX века, а если мы учтем еще данные о состоянии соответствующих Империй, то мы так или иначе увидим, что мир статистически описывается почти за 200 лет. И почему-то никому до Мэдисона не удавалось додуматься и положить эти данные на графике за 200 лет (точнее, с 1820 года, с которого существует сопоставимая статистика по населению и валовому продукту).

А когда он это сделал, результат выявился такой: есть две траектории развития стран, и переходы между ними очень редки. Фактически, у стран, которые вступили на «высокую» траекторию А (это страны Северной Америки и Западной Европы), – у них в принципе многолетняя скорость движения выше, при том, что темпы роста ниже. И теперь Норт, Вайнгаст и Уоллис объяснили, почему эти две траектории – это два разных социальных порядка.

Кстати, догадку об этом высказывал Егор Гайдар. Он говорил, что «транзитные» страны показывают, в принципе, большую «волатильность» – они сильнее растут в условиях подъема и сильнее падают в условиях кризиса. Кризис 2008-2009 года это доказал. То же самое было ранее показано на примере развивающихся стран. Главное не в тех темпах, которые развивают страны траектории А, у них темпы не выше, а ниже; за счет чего они выигрывают? У них периоды спада короче и спад меньше. Мир до 19 века вообще, скорее всего, не развивался, он колебался. Прошла чума или война, снизилось количество населения – упал валовый продукт. Расширилось население – увеличился. Конечно, есть и технологический фактор, но он совершено не свидетельствует о наличии какой-то линии прогресса.

Есть, таким образом, 2 траектории, и связаны они с социальными порядками, и секрет понятно в чем – один из этих порядков имеют сильные институты, – они хорошо реагируют на непредвиденные обстоятельства, они гасят негативные факторы, поэтому не происходят длинные и глубокие падения, отсюда такой результат.

Нас интересует не то, что страны разошлись по этим траекториям. Нас интересует переход с одной траектории на другую, и почему к этому надо стремиться.

В мире, где возникла серьезная конкуренция, вы не можете жить как жили, как вам нравится, потому что Вам тогда нужно закрыть границу, выключить телевизор и закрыть Интернет. А если вы этого не делаете, то на вас все время давят страны, которые идут по траектории  А, и в этом случае вы вынуждены модернизироваться, даже если вы этого не хотите, но если вы этого хотите – это не означает, что модернизация получится. Есть пять случаев успешного перехода на «высокую» траекторию: Япония, Южная Корея, Сингапур, Тайвань, Гонконг. Два из этих случаев – вообще-то города, а не страны, т.е. совсем другие условия. Там издержки контроля совершенно другие, чем в большей стране, пространственно разбросанной. Например, знаменитый авторитарный модернизатор Сингапура Ли Куан Ю когда приехал в Москву, сказал – «Я прошелся по улицам вашего города и увидел у роскошного магазина прилично одетую женщину, которая видимо имеет образование, она просила милостыню. У вас непорядок в государстве». Это сказал человек, который управляет городом, применяет естественные средства контроля в духе Гарун-аль-Рашида: посмотрите на наряды жен чиновников и поймете как у вас обстоит дело с коррупцией. В масштабной стране такие методы не работают. Строго говоря, мы Сингапур и Гонконг должны выносить за скобки. В трех же других случаях переходы осуществляют страны – это Япония, Южная Корея и Тайвань. Причем подчеркиваю, что переходы еще не завершенные, но на новой траектории они закрепились. Два начавшихся перехода – это Малайзия и Таиланд. Причем похоже, что Малайзия в кризисе 2008-2009 года подтвердила, что она стартовала на высокую траекторию и дойдет. Малайзия это первая мусульманская страна, которая создала механизм роста, новую модель роста. До нее это были либо христианские страны, либо буддистские.

Мы попробовали посмотреть – а как на экономическую модернизацию воздействуют те культурные факторы, которые замеряются. Социометрия существует не так давно, как экономическая статистика, она существует лет 40. И есть разные методики – Инглхарта, Шварца, Хофстеде. В рамках нашего проекта по всем модернизированным странам, по странам траектории А и странам  «пятерки», которые перешли на траекторию А за последние 50 лет, мы посчитали, что у них происходит с социокультурными характеристиками (по кросс-культурным сопоставлениям) и увидели, что значимо во всех пяти перешедших странах (и во всех странах, которые еще раньше принадлежали к категории А). Все пять стран показали, что в процессе модернизации росло значение рационально-секулярных ценностей по сравнению с традиционными, падала дистанция власти (т.е. отношение к власти как к чему-то чуждому), резко укреплялась значение ценности индивидуализма, росли ценности самовыражения. У них всех существует высокая ориентация на будущее, причем результат для людей важнее процесса. Пока мы не можем сказать, что это факторы, это скорее индикаторы, симптомы того, что страна находится в процессе модернизации – как температура, давление и т.п.

Если мы начнем говорить о России, что там с этими симптомами? Только два из них свидетельствуют о том, что страна идет к модернизации: это высокий уровень индивидуализма (Россия одна из самых индивидуалистичных стран) и высокий уровень ценности самореализации. Нам хотелось проверить предположение о наличии таких культурных факторов и их воздействии на модернизационные процессы через социологическое исследование. Это исследование было проделано нашими партнерами из Санкт-Петербурга, из Независимого Центра социологических исследований при содействии Фонда поддержки гражданских инициатив «Стратегия 2020».Социологи анализировали, как в инновационном секторе действуют наши соотечественники: в России (в Санкт-Петербурге), в Германии (в Берлине и Серерном Рейне-Вестфалии) и в США (в Нью-Джерси и Мэриленде). Были выявлены характеристики, – они не имеют никакого этногенетического, исторического характера, – очевидно, что они существуют «здесь и сейчас». И выявлено, что черты повторяются. Обобщение по Германии –чем отличаются русские? Во-первых, отношение к профессии как к призванию, а не как к средству карьеры. Во-вторых, универсализм, т.е. не готовность работать в системе разделения труда, а желание делать все самому, третье – индивидуализм очень высокий, доходящий до конфликтности. Примерно такие же результаты по США, но в американском материале прекрасная фраза сказана менеджером-американцем – это характеризует следствия: „Если вы хотите сделать уникальную вещь – закажите русским, если вы хотите сделать 10 одинаковых – заказывайте кому угодно, только не русским”. Сводные характеристики, полученные по всем трем странам, показаны в подготовленной нашими партнерами-социологами таблице.

Все это имеет обратную сторону, которая связана с минусами и отражается на том, например, как наши соотечественники продвигаются в инновационном секторе в Германии – выяснилось, что там две возможные траектории карьеры для россиян. Малые инновационные компании, – там карьера проходит очень хорошо, а вот в больших компаниях начинаются трудности с этим набором качеств.

Выводы этой таблицы перекликается с теми коэффициентами, индикаторами, которые были выявлены в социоэкономическом анализе. Восприятие профессии как призвания, а не карьеры – это высокая ценность самореализации: мне не так важно заплатят мне за это деньги или нет, потому что я эту работу намерен делать именно так ; универсализм, поддержанный образованием советского образца – это следствие двух вещей: склонности к самореализации и конфликтному индивидуализму, – «я все будут делать сам, я никому не передам, потому что мне проще самому сделать, чем вам объяснить». Способность решать сложные задачи, нестандартные и уникальные – следствие универсализма и отсутствия ценностей, связанных с законом и стандартом.  «Зачем я буду действовать по этому стандарту? Он же дурацкий; зачем соблюдать закон? Он же плохой». Есть еще одно неожиданное следствие – то, что было показано исследованием по Петербургу – даже когда люди с этими качествами работают в транснациональных компаниях, управление получается авторитарным. Когда наш соотечественник занимает управленческую позицию, он из-за своего индивидуализма плюс универсализма намерен все контролировать сам – он единственный знает, как все делать надо правильно, и это не имеет отношения к результатам предприятия, потому что он самореализуется. Таким образом, мы можем комбинации, полученные социологами, объяснять или пытаться объяснять – теми индикаторами, которые были выявлены социометрией и анализом экономической динамики.

Теперь о выводах. То, что сказал американский менеджер – это же прозрачный намек на то, где модернизацию делать можно, а где нельзя. Есть некоторые удивительный эффекты, которые нуждаются в объяснении. Например, сколько времени Россия создает автомобильную промышленность? Больше 100 лет… Ну и что? Сделали конкурентоспособный автомобиль? Но заметьте, с космическими кораблями получилось, с гидротурбиной получилось. А  с холодильниками и автомобилями не получается. Полагаю, что это объясняется структурой неформальных институтов. Когда вы имеете эту структуру, свойственную России сегодняшней, бесполезно пытаться инвестировать в модернизацию массового машиностроения в России. Результаты вряд ли будут. Но можно успешно заниматься машиностроением, где идут маленькие серии и штучные машины, – это не только космос, но и, например, это авиация, серии по 20-30 машин грузовых самолетов, – это вполне возможно. Но пока действует такая схема ограничений, которая сейчас нас заставляет работать в нише, серии. Означает ли это что так будет всегда? Нет, не означает.

По существу что нужно было бы сделать? Нужно сейчас опираться на те качества, которые есть, а недостающие качества для того, чтобы решать задачи с массовым производством – их же можно развивать. Ценнейший вывод из социологического исследования состоит в том, что если тот же россиянин заканчивал, например, американский университет – у него эти характеристики менялись. Почему они ценны, эти выводы? Упомянутые качества транслируются разными способами социализации. Это значит, что мы можем повлиять (не за год, но за 10 лет) на набор этих характеристик.

Нужны три ценности, которые должны транслироваться через институты социализации.

Первое – отношение к закону или стандарту как к ценности.

Второе – договороспособность: радикальный индивидуализм создает издержки, если нет договороспособности (ровно от этого высокая дистанция власти – индивид слаб и не воздействует на власть, если он не входит во взаимодействие с другими людьми. А он не входит потому, что договороспособность, компромисс считается слабой стороной в нынешней культуре).

И третье – «длинный» взгляд – ценность того, что произойдет через 10 и более лет. Это поразительным образом совпадает с тем, что делалось в советской модернизации – попытка, как выражался Ленин, поучиться  у организованного германского капитализма. Попытка привить стандарты и планирование русскому человеку в той фазе модернизации понятно откуда шла. Про договороспособность только не говорили, и это понятно – большевистская модернизация этих вещей не то, что не предполагала, она их исключала. Если начнется самоорганизация, то резко вырастут издержки власти по контролю населения и могут произойти некоторые неприятности с властью.  Можно и нужно формировать определенные ценности. И как же это делать?

То, что будет дальше, я называю формулой Архангельского, – это он предложил. Что говорит Архангельский? Он применил искусствоведческую терминологию про авангард, модерн и архаику к ситуации с институтами. Сколково – это что? Это авангардный проект, это попытка построить в единственном числе, это можно сделать, это имеет свой мотив, – но непонятно, что с этим делать дальше. Существует архаика – например, Академия наук. Непонятно, что происходит и что делать с академией наук, не знаю существует ли такая проблема в Украине, в России она есть, и не могу сказать, что я радуюсь что с академией наук что-то пытаются сделать. Но с другой стороны, и когда с ней не пытаются ничего сделать – это не радует. Есть такие страшно устойчивые институты, которые замкнуты сами на себе и уничтожить их невозможно и развить нельзя. Модерн лежит между архаикой и авангардом, он основан на том, что тиражирование возможно. Поэтому Архангельский, Лунгин и другие люди, понимающие в культурных институтах много больше, чем я, говорят о политике социокультурного модерна. Есть и вполне конкретные предложения – например, по обновлению школьных стандартов по гуманитарному циклу в течение 2012 г. Главным институтом трансляции является школа, и я могу предположить те ценности, которые надо продвинуть в российской школе, именно в российской школе. Зачем? Для будущей модернизации.

Борис Долгин: Фридрих Энгельс писал о том, что типическое – это не то, что наиболее распространено, а то, что наиболее полно раскрывает свойства. Что именно называть правилом, а что исключением – некоторое идеологическое высказывание, прямо не следующие из информации о том, сколько было удачных модернизаций к настоящему моменту. То, что эта проблема имеет локальные решения, а не универсальный рецепт, то, что эти решения можно искать достаточно долго – понятно. Но вы же сами анализируете некоторые закономерности, которые могут быть положены в основу локального решения. Значит, вы исходите из того, что за этим закономерность все-таки стоит– пусть и качественно более сложная, чем казалось раньше.

Александр Аузан: Да, это верно, но я обращаю ваше внимание, что «упущенный фактор» открытого социального порядка, являясь основой причинной связи экономического роста и демократических институтов, в себя включает не только социокультурный контекст. Как добиться того, чтобы элиты договорились сами для себя про исполнение законов? Чтобы был коллективный контроль над средствами насилия, а не раздел влияния (эта спецслужба контролируется своим кругом влияния, а та – другим). Чтобы общественные и коммерческие негосударственные организации переживали своих создателей? Непонятно. Понятно только, что это дело небыстрое. По опыту Франции, Англии и США обобщенному в упомянутой «тройственной» книге Норта, Уоллиса и Вайнгаста, этот модернизационный переход достигается в течение 50 лет чистого времени!

Россия за последние триста лет шла извилистыми путями –лет 20 двигалась в одном направлении, потом в другом, но сколько «чистых» лет модернизации мы прошли – я не знаю. Понятно, что мы не в начале пути. Но и до финиша еще далековато. Причем временами он приближается, а временами отдаляется… И дорогу спросить не у кого – у тех, кто шел раньше нас, получалось у каждого по-своему и не по правилу, а в виде исключения. Придется думать самим.

Вера Холмогорова: Меня заинтересовала концепция новой школы, заинтересовало, потому что в Вашей презентации даже сроки были названы. Можете ли пояснить подробнее, что это за новая школа?

Аузан: Я сначала попробую ответить за Архангельского. Архангельский – автор учебника по русской литературе, участник проектов стандартов по истории, он давно работает со средними школами. Что такое гуманитарные уроки в средней школе он знает, он работал со школой. Он говорит о том, что школа (когда речь идет о школе как институте социализирующем) – это не вопрос освоения ipad и языков программирования – это нужно и это не трудно. Действительно при прагматическом подходе к школьной программе гуманитарный цикл начал сворачиваться. Ну если нет ответа-  зачем? У других есть ответ зачем, и начинают расти те предметы, у которых есть ответ. И этот ответ есть не только у министра образования, это и для родителей и старшеклассников – это тебе нужно для того, чтобы ты… Как это сказать про литературу и историю? Непонятно. А теперь понятно: для трансляции продуктивных ценностей.

Что такое новая школа? Я знаю, как показатели креативности ведут себя в разных школах. В России дети приходят в школу с очень высокими показателями креативности, а потом они начинают падать, падают на протяжении всей системы образования. А в Финляндии этот показатель растет. В начале школы креативность падает, а в средней размываться – а чем отличается средняя школа? Там предметники, и появляется щели между предметами. И есть вопросы, на которые вроде бы никто не должен отвечать, в отличие от начальной школы, когда учитель обязан ответить на вопрос. И дальше это вопрос везения ученика. В хорошей школе найдется 1-2 учителя, которые будут отвечать на любой вопрос, но это везение, но не организация системы образования. Финны попробовали сделать так. У них все один человек ведет – в средней школе. Это программа, которую может освоить любой человек. Преподаватель не любой человек, человек более высокой квалификации. Другой момент – образование не является священной истиной, но и не услугой, это инвестиция. Инвестиция проявляется не сразу. В фонде Сороса у лучших выпускников лучших вузов страны спрашивали: а какой учитель тебя вывел на эту дорогу? И когда начинает совпадать, что это Семен Абрамович из Сызрани, то ему говорят: Семен Абрамович, вот тебе в 5 раз больше, чем принято и живи спокойно 5 лет. Потому что инвестиция дала результат. По-моему, это очень верная технология.

Борис Долгин: Относительно ситуации, когда есть много данных. Всегда ли это помогает? У меня большие сомнение – много иметь много данных, но надо понимать что мы считаем, и интерпретировать специалистами, которые бы понимали что мы на самом деле считаем будет восприниматься с большим смехом. И опыт людей, занимающихся тем что называется – полунаправление в российской науке – Клио-динамика. Это когда эти люди залезают на междисциплинарную зону и становятся нормальными учеными, хотя среди них есть ученые в своих сферах, но это не важно. Важно – это то что мы считаем. Если мы считаем пылинки на предмете и этот предмет перемещают и перемещают по свету, и делаем на основан  этого выводы по оседанию пыли.

Аузан: Да, следует начинать не с расчета, а с качественного анализа и предположений. Лекцию о национальных ценностях и модернизации я читал в „Полит.ру”, наверное, в 2007 году. Там стали появляться некоторые предположения (часть из них высказывалась еще раньше в литературе – например, в книге Касьяновой (Чесноковой), еще по давнему, советскому исследованию). Были некоторые качественные предположения о том, что вообще-то ценности наверное работают вот так, замещаются вот так, взаимно дополняются таким образом. А дальше что делать? Это же надо проверять и у меня есть хорошо образованные коллеги, эконом-математики, институциональные экономисты. Почему же мне с нашими магистрами и аспирантами не посчитать эти вещи? Потому что это море пересчетов? Считать просто все подряд – вдруг что получится, это бессмысленное занятие. Но у нас есть предположения, и мы можем сопоставить данные и как-то косвенно их подтвердить – косвенно и частично.

Виктор Воронков: Я вообще не специалист в макро экономике и макросоциологи, у меня вызывают сомнения такие масштабы как сравнение разных стран. Я вообще сомневаюсь, что можно сравнивать разные страны, которые имеют различную структуру населения, различный исторический опыт и самое главное – они имеют различную институциональную структуру. И то что называется полиция в России и Германии, поэтому я хочу упомянуть о дискуссии – можно ли сравнивать отдельные страны. Кроме того, в социальном мире закономерностей нет, и всегда можно указать такое общество, в котором все не так. Я бы употреблял такое понятие, что вот общество такое – по таким правилам развивается, вот здесь это правило не действует, оно исключение, а оно работает по другим правилам. Я не спорю в этом, я микросоциолог, и у меня такой большой развернутый вопрос к Александру. Мы наблюдали как те же самые люди, которые работали в Германии, США, как они работали, вернувшись в Россию. А потом уехали обратно, потому что сказали, что по этим правилам, которые существуют в России, они не могут работать в России – они не могут работать эффективно, они не могут самореализоваться. То ли потому что институциональные правила очень разные, то ли коррупция, то ли отношения с чиновниками, многие говорили, что плохая система подготовки, кадры слабые, нет мотивации у молодых исследователей, если говорить о науке. И они уезжали. Речь идет о поддерживающей среде – может быть законы поменять, может быть поменять правоприменение, поменять школы, университеты, и вот я согласен, что надо прививать уважение к закону, чтобы модернизация осуществлялась эффективно. И какой вывод делает Александр – что власть должна осуществить то-то и то-то и здесь ставится некоторая точка. А дальше вопрос – а почему эта власть должна? Если мы говорим, что власть должна сделать, то это должна быть другая власть. И вопрос – а можем ли мы осуществлять экономическую модернизацию без политической? Чубайс говорит, что политическая модернизация стране нужна, но это мы сделаем позже, когда осуществим экономическую. А мне представляется, что для того, чтобы она захотела все эти изменения, способствующие модернизации сделать, она должна поменяться. А она сама по себе меняться не собирается. И вопрос о смене режима, чтобы пришли новые люди, которые действительно иного захотели. У меня вопрос к руководителя проекта – почему поставлена точка? Инее считаете ли вы, что возможно все это осуществить все, что предлагается командой без политической модернизации?

Борис Долгин: Некоторые уточнения по Чубайсу. Мне кажется, что смысл его высказываний немного другой: глупо ждать, пока осуществится политическая модернизация, а до того прекратить всяческие полезные действия. Если сегодня есть возможность заниматься экономической модернизацией, это надо делать уже сейчас.

Борис Дубин: У меня несколько сомнений по утверждениям, которые были сделаны. Первое – более частное – по поводу индивидуализма. Можно называть индивидуализмом, а можно называть слабостью социальных связей, а еще в каких-то формах социальной безответственностью. Где здесь граница в теоретических рассуждениях и практической реализации. И два вопроса более общего характера – то что было рассказано и показано – это то, что должно делать государство. Во всех странах, где она прошла успешно, она осуществлялась обществом. Где общество? Отсюда вопрос – как без режима открытого доступа, а он нам и не светит. Институциональная система подогнана так, что ближайшие 15 лет никакого открытого доступа нет.

Второй вопрос – пока временно отключено общество в теоретической модели, в той, которую нам сегодня показывали, то каким-то образом оказались отключены устройства этого общества и процессы, которые в нем происходят. Одно дело обучать детей в такой модели как национальное государство. Но национальное государство это день вчерашний, и ряд социальных процессов приведет в России в самое ближайшее время, в частности в демографических процессах, к тому, что надо будет обучать людей какой традиции? Русской или какой? Это вообще довольно сильный вопрос…Это вызов школе. Во Франции и Германии сталкиваются уже сейчас, и это касается не только паранджи, и третий вопрос – т.к. государство, то институты взяты такие, что и общество здесь не сделало, отчасти не удалось сделать ничего – и библиотеки остались государственными, надежда на общественные библиотеки конца 80-х годов не оправдалось. И школьное образование оказалось государственным, и школы негосударственные они не могут с ними конкурировать по целому ряду параметров. В этом смысле понятно становится значимой проблема некоторого наследия и его передача. Этим занимается и школа и библиотека. И вопрос – какому канону учим и кого? И второе – это процесс усвоения нормы он важен… А прорыв?

Александр Аузан: Доклад готовился Консультативной рабочей группой для главы государства, поэтому речь идет о применении его результатов государством. Но работа с ценностями – это, конечно, работа для общества. Что касается реформы институтов, то показательна история последних лет. Представьте – вы находитесь в осажденной крепости, и вы открываете ворота – о сейчас, мы их победим! Ворота открываются, а там превосходящие вас силы противника! Вот это и произошло. Президент объявил программы институциональных реформ – по суду, коррупции и т.д. (Отчасти эта ответственность и на нас – Институте современного развития, потому что мы говорили: начинать надо с институциональных реформ). Но дальше получилось что – вопрос открыт, – и те силы, которые были заинтересованы в ухудшении законодательства реализовали это по судебной системе. Это вопрос о том, как идет реальный процесс, и как увеличить политическую силу. Первое – нельзя открывать ворота, если вы не имеете достаточной политической силы, вы поставили эти вопросы, вы начали преобразования, но вектор может перевернуться… Второе – а как наращивать политические силы? Например, контролем над силовыми органами. Обращаю внимание, что за три года Медведев поменял уже наверное 1,5 сотни генералов силовых ведомств. Это увеличивает его политическую силу? Не знаю. Такие вещи создают предпосылки для следующего шага, а будет ли следующий шаг? Это неизвестно.

Джефри Хоскинг, профессор Лондонского университета, академик Королевской Академии Великобритании

Артем Северский, автор интервью

(Текст интервью приведен в полном варианте, без сокращений, сделанных автором интервью в исходном варианте по ссылке.)

А: Спасибо, что выделили время для нашего интервью, профессор Хоскинг. Первый вопрос, который я хотел бы задать: общество и государство в России – вот две большие абстракции, которые часто используются в истории и политологии для анализа общества. Какой ваш взгляд на то, как государство и общество традиционно взаимодействуют друг с другом в России, начиная с царских времён?

Х: Я бы сказал, что есть три стороны: народ, общество или общественность и государство. И, по-моему, вся сила и слабость российского государства в том, что, с одной стороны народ имел очень крепкие общины, которые были экономическими единицами, политическими, они платили налоги, давали рекрутов для армии, сохраняли порядок, арестовывали преступников, то есть они были ответственны за удержание мира на местном уровне и за исполнение на нём государственных функций. С другой стороны, была очень сильная крепкая власть в центре – в Москве, потом в Петербурге. А связи между этими уровнями были довольно слабыми и не институциональными, а в основном личными. Ведь крепостничество, сущность крепостничества была в личной зависимости от помещика, там не было, или почти не было, никаких законных преград для действия помещика. И поэтому вот эта слабая промежуточная связь всё время чувствуется, все взаимодействия государства и народа идёт через отдельные личностные отношения.

А в 19 веке возникает, может быть уже даже начиная с 18 века, но особенно в 19 веке возникает промежуточный слой – общество или общественность. Уже людей образованных и обычно по-европейски думающих. Ведь для российского государства важно было иметь государственных служащих и помещиков и армейских офицеров, которые хорошо знали европейские страны и европейскую культуру, потому что они должны были знать, что происходит в европейских государствах. В это время опасность, главная опасность, после 16 века шла не от Юго-Востока, а от Европы. Так что русские, элитные классы получали вполне европейское образование и оттуда образовывался вот этот «промежуточный слой» между государством и народом.

А: Говоря о связях с Европой сложно обойти фигуру Петра, одного из основателей российского государства, фактически заложившего его в той форме, в которой оно существует и по сей день. По-Вашему мнению, как Пётр встраивается в описанную вами систему взаимодействия государства, общества и народа. Удалось ли ему создать институты связывающие верхний и нижний уровни?

Х: В небольшой степени ему это удалось, но я бы вот что сказал – Пётр действительно круто изменил символическое содержание государства, то есть государственная символика переменилась почти на 100% на европейский лад. Он сам хотел, чтобы его звали не столько «царь», сколько «император».

Это указывает на символический переход в первую очередь, а российскую социальную структуру он не только не изменил, но и укрепил в её старой форме, укрепил крепостничество. Он, правда, создал новую армию, но в то же время ужесточил систему сбора налогов и крепостничество. Что ему удалось – это создать действительно очень крупную и хорошую армию, но это другой разговор, я мог бы много об этом говорить, но это другой разговор.

Внутреннее же содержание социального порядка осталось практически тем же. Петр, правда, упразднил рабство, но ведь все рабы стали крепостными, то есть они обязаны были служить в армии и платить налоги – то, что рабы обычно, конечно же, не делают.

И символика государственности значительно поменялась. Пушкин очень хорошо в «Медном всаднике» выразил эту двойственность отношения российского общества к государю, и даже, если на то пошло, русского народа к государю. Евгений, который любит стройную, красивую, элегантную столицу, но в то же самое время эта столица расположена в неподходящем месте: при наводнении он теряет свою возлюбленную, потом сам убегает от грозного императора и в завершение кончает жизнь самоубийством… Да и сам Пушкин тоже ведь любит «Петра творенье», как он говорит, но в то же самое время сознаёт и слабости – как империи, так и её столицы.

А: Какие основные перемены должны были бы произойти в россиийских институтах, чтобы они могли подвинуть Россию на европейский путь отношений государства и общества, и которые не произошли?

Х: Реформы Александра II очень интересные и во многих отношениях очень плодотворные, но как известно он их не довёл до конца – он не хотел давать конституцию, он не хотел, чтобы выборные люди даже от общества, не говоря уже о народе участвовали в государственной жизни.

Почему он этого не хотел – вот это очень интересно. Когда он проводил свои реформы, а это было сразу после Польского восстания 1863-64 годов, он очень боялся, что если будет парламент в России, то представители будут от всех народов или, по крайней мере, от всех местных элит, то есть там будет много поляков, довольно много немцев, будут гетманы и старшина казаков, что завершится постоянными межэтническими трениями. Ведь, если сравнить с Британской Империей, то у нас индийцы не сидели в британском парламенте, даже австралийцы и канадцы не сидели в нашем парламенте, хотя они уже считались «порядочными людьми» и всё такое.

То есть Александр II прямо и говорил: «если я дам конституцию, произойдёт распад Российской Империи».

А: Национальная тематика достаточно интересна, потому что в рамках Российской Империи и Польша и Финляндия всё-таки получили свои конституции, самоуправление, а русский народ…

Х: (закачивает фразу): …увы нет.

А: Увы нет. Почему так?

Х: Увы нет. Это действительно так.

Поляки получили самоуправление после нашествия Наполеона. Это стало называться Царством Польским и это действительно было как бы автономное государство внутри Российской Империи. То же самое и с Финляндией: ведь в Финляндии Александр II лично открыл сейм. То есть у них там были собственный парламент, собственная армия, собственная образовательная система. Это поразительно, потому что финская граница, как известно, была очень близко к Петербургу. Финны, правда, были очень лояльны – где-то до 1890-х годов, а поляки никогда не мирились с подчинением Российской Империи, и они боролись против Российской Империи  как только могли. Они были вместе с Наполеоном, потом было восстание 1830 года, потом – восстание 1863 года, потом еще и 1905 года. И это понятно, потому что Польша, в отличие от Финляндии – когда-то было независимым королевством со своей гордой культурой, и польская шляхта не смирялись ни с российской культурой,  ни тем более с российской политикой.

А: Но не такова была ситуация с русским самоуправлением, а ведь в России после наполеоновских войн тоже были эти тенденции. Например, движение декабристов – людей, сражавшихся против Наполеона, и потом попытавшихся добиться хоть какого-то самоуправления для русских. Почему у них не вышло?

Х: Во-первых, потому что, хотя было много симпатизирующих декабристам среди российского общества, но повод к декабристскому восстанию возник внезапно, довольно случайно, и они не смогли как следует к нему подготовиться. Они почувствовали, что это единственная возможность, что после смерти Александра I, когда преемственность наследования престола была неясна, надо было действовать немедля, а то ничего не получится. Но они не были подготовлены. И среди армии большинство офицеров уже принесли личную присягу царю, то есть они чувствовали, что восстание именно внутри армии – это самое подлое, что может быть. Поэтому, хотя среди общества было много пассивно симпатизирующих декабристам, среди армии они не нашли достаточного количества сторонников, и их бунт стал напрасным.

А: В каком положении, в итоге, оставляет это русский народ к концу имперского правления, к концу 19-го века, относительно их собственного государства? И было ли оно действительно их собственным государством?

Х: Вот! Государство было российское, а народ – русский. Российская империя по крайней мере до 1860-х годов была многоэтнической, то есть государственный аппарат было многоэтническим. Посмотрите на правящие элиты – они были и польские, и немецкие, и финские, и шведские, и украинские, и татарские, и грузинские, и армянские, и еще в первой половине 19 века треть самых высоких четырёх степеней в государстве – целая треть! – состояла из немцев. Вдобавок, существовало подчинение православной церкви – это действительно ведь русская церковь, но она была подчинена государству. После упразднения патриаршества, дело Петра Великого между прочим, Святейший Синод был как бы «министерством православной церкви», и его председатель мог быть нецерковным человеком, как иногда и случалось.

Очень многие священники, даже епископы, чувствовали себя униженными государством. Я сейчас читаю как раз Лескова – «Соборяне» – так он прямо об этом пишет. Например, протопоп читает проповедь, а местный исправник не одобряет этой проповеди, и потому каждую проповедь надо было подвергать цензуре до ее публичного прочтения.

А: Получается фактически такой «политрук»…

Х: Политрук. В этом отношении да.

Вот это унижение русской православной церкви, очень важно, мне кажется, для развития русской нации. С одной стороны церковь оставалась, конечно, привилегированной государственной церковью, но фактически она не могла вести свою свободную внутреннюю жизнь, и это сильно повлияло на формирование нации. То есть русские – это потенциальная нация, но русская нация никогда увы не сформировалась полностью, стопроцентно. Вот к этому вы сейчас, думаю, и должны стремиться.

А: А как бы вы отнеслись к идее, что именно эта недоразвитость нации как-то отразилась на общей силе российского государства? Скажем после наполеоновских войн в мире осталось, практически, всего две великих империи, самые крупные и сильные – это Британская и Российская, которые конкурировали между собой весь 19-й век, но потом Российская Империя пала, и пала она куда быстрее и более кроваво, чем Британская. Есть ли корень вот этой вот имперской слабости в том, что необходимые институты взаимодействия народа и государства не сформировались в своё время?

Х: Я думаю что да, потому что ведь носители этой революции – это кто был? Это было крестьянство, это были рабочие, это были солдаты, вышедшие в большинстве своём из крестьян; рабочие очень многие тоже из крестьян, то есть основная сила в революции 1905 года и в революции 1917 года – это крестьянство, плюс представители нерусских этносов. И все они были недовольны Российской Империей, политическим строем Российской Империи. Рабочие хотели – они об этом прямо заявляли в 1905 году – представительства на фабриках и заводах, чтобы они могли вести переговоры с фабричной администрацией, и еще они хотели представительства в каком-то русском парламенте.

В Государственной Думе народ конечно же имел какое-то представительство, но довольно скромное, а уж крестьянство – тем более. Крестьяне были представлены, но через многоступенчатые выборы, которые естественно не давали полного голоса крестьянству, и потому этот слой остался недоволен Государственной Думой, они не чувствовали себя частью государственной жизни, и именно это выразилось сильнее всего, может быть, летом 1917 года. Ведь если посмотреть на российскую армию, там произошли тем летом крупные волнения в полках. Однако то же самое произошло и во Франции в это же время, но французское республиканское правительство смогло убедить французских солдат в том, что они защищают свой национальный и государственный строй. Русские офицеры и русское Временное Правительство, политические деятели того времени, не могли убедить русских солдат, что они защищают своё государство – и это значительная разница. Ведь именно с этого, с этих солдатских бунтов, и начался самый резкий завершающий этап русской революции 1917 года.

А: Насчёт представительства в Думе. Крестьяне и прочий простой народ был наиболее представлен в первой Думе; и Солженицын писал о ней, что Дума была, в том числе в силу этого, очень склочная и сложно было работать…

Х: Ну, это Солженицын. На самом деле, конечно, две ведущие партии в первой Думе были кадеты и трудовики. Они создали, по-моему, в двух вариантах, но достаточно сходную программу: они хотели, чтобы государство отчуждало помещичью землю в пользу крестьян. Кадеты – за плату, а трудовики – без платы, без компенсации, но в основном та же мысль была у обеих ведущих партий Первой Государственной Думы. Вот это было решающее.

То есть не то, чтобы Дума была склочная, может была склочная, я не знаю, но их главное требование было абсолютно неприемлемо правительству и, естественно, помещикам. И поэтому Первая Государственная Дума была распущена, Вторая Государственная Дума тоже; Столыпин между тем, когда думы не было, провёл свою аграрную реформу, совсем другую реформу по духу.

А: Когда империя пала, через промежуток хаоса установилось новое государство, СССР. Вы в своих книгах пишете, что многие схемы взаимодействия государства и народа остались достаточно сходными – народ до сих пор не обрёл политического представительства.

Х: Да, да, я бы даже сказал, что эти проблемы обострились при советской власти, но были и противодействующие факторы: во-первых, в советское время русский народ и другие народы Советского Союза в первый раз получили всеобщее начальное образование. Может быть не все, но очень многие получили возможность и читать и писать на своём языке, причём имейте в виду, что это относилось не только к русским, а и к украинцам, казакам, грузинам, то есть ко всем народам Советского Союза. Это было очень положительно, естественно, даже очень положительно, но получалось, что таким образом национальная идентичность у народов развивалась, а с другой стороны государство это дело всё время подавляло. Культурная политика была децентрализованная, а экономическая политика, Госплан, – сильно централизованная. Тоже с советской армией: естественно, язык командования – русский; опять, очень сильно централизованная организация. Ну и КПСС – тем более.

Так что я бы сказал, что советское государство поощряло развитие национального самосознания у всех народов Советского Союза, но в то же самое время и подавляло это самосознание. Естественно, что из этого получился в конце концов взрыв, потому что это была противоречивая политика.

А: Одновременно с этим, советское правительство активно выступало против того, что они называли «великорусским шовинизмом»…

Х: Да, да. В отличие от имперского правительства, которое в последнее десятилетие перед мировой войной поощряло русское национальное чувство, и этим, кстати, я бы сказал, ослабило связь между русскими и другими народами в царской России, советское государство с самого начала провозглашало развитие национального самосознания на окраинах и действительно проводило такую политику. Они не только поощряли культуру, языки, но еще и подготавливали местные кадры, чтобы каждая союзная республика, включая автономные, чтобы каждый имел свои кадры, готовые к административной работе. Так что из этой политики и получились в конце концов те государства, которые появились после распада Советского Союза, заложены они были самим советским правительством.

А по отношению к русским – это очень важно – в самом начале русские были даже менее привилегированные, чем другие народы, до 30-х годов. Русские, которые жили в нерусских республиках должны были посылать своих детей в местные школы, так что русские живущие в Украине, в Украинской ССР, должны были посылать своих детей в украинские школы, а ведь многие русские думали, что украинский это не язык даже, это какой-то деревенский диалект. Не все, конечно, но многие относились с презрением к украинскому или белорусскому языку.

Но потом, в 30-е годы всё это изменилось и Сталин стал прославлять русский народ, он создал возможность для русских получать во всех республиках образование на русском языке. И он прославил российские государственные традиции, именно государственные, а не этнические. Наоборот, он разрушал, как только мог русские этнические традиции, прежде всего русские дворы, русское ведение сельского хозяйства, создавая колхозы и проводя раскулачивание, которое, в сущности, уничтожило самую крепкую часть русского крестьянства, самых плодотворных людей на селе. Ну и потом, подрывая православную церковь. Он стремился, по крайней мере до 1939 года, фактически уничтожить православную церковь.

По-моему, это две самые значительные традиции русского народа, русского этноса того времени – это сельское хозяйство и церковь, а советское государство пыталось их уничтожить.

Потом, после войны, они отчасти примирились с православной церковью, отчасти, но тоже только в очень узких рамках, то есть церкви не была дана свобода вести полноценную собственную жизнь. Фактически, православные верующие имели право только отслуживать богослужение каждое воскресенье в зарегистрированной церкви, никаких других прав они не имели.

А: Какова была политика Сталина относительно русских после войны? Хорошо известен тост, поднятый генеральным секретарем за русский народ…

Х: Это почти единственный, кстати, случай, когда он прославил русский народ, в отличие от российского государства.

А: По-вашему, насколько искренней была это аппеляция к русскому чувству, не было ли это лишь циничным использованием солидарности с русскими в своих целях? Я недавно прочитал книгу Доминика Ливена «Россия против Наполеона» и там очень интересный момент был, Ливен цитирует письмо Барклая де Толле Александру, в котором генерал говорит: «до сих пор мы везде противодействовали русскому национализму», и понятно почему – Барклай де Толли сам немец и его окружение – немецкое, «но сейчас пришла пора обратиться повсеместно к национальному чувству».

Х: Именно поэтому Барклай де Толли был уволен и вместо него стал Кутузов. Прекрасная русская фамилия – Кутузов; очень, такой, коренной русский человек.

А: Возможно, что Сталин, в условиях войны, делал нечто похожее… или нет?

Х: Ну тут трудно сказать. Отчасти это было цинично, может быть, но ведь кто понёс главные страдания от Второй Мировой войны? Все, конечно, народы Советского Союза, но русские просто численно потеряли больше людей, чем любая другая народность.

Хотя, пропорционально пострадали пуще всех, конечно, беларусы. Украинцы тоже, но беларусы потеряли треть населения! Невообразимо.

Но обращение к русскому национализму хорошо сочеталось с лозунгом Сталина «социализм в одной стране». Ведь до середины двадцатых годов социализм пытались строить по международному принципу, например Ленин хотел, чтобы главная квартира международного коммунизма была в Берлине, а не в Москве, но он покорился, конечно, обстоятельствам. Но Сталин прямо сделал вывод, году в 25, что пока что не будет международной революции и надо прежде всего защищать социализм в той стране, где он уже победил – в Советском Союзе, а значит и в России. И Сталин начал, особенно в 30-е годы, восстанавливать традиции российского государства, даже царского государства. Он даже прямо говорил: «Цари были эксплуататорами, но они совершили одно великое дело – они создали крупное государство, а мы унаследовали это государство и будем защищать это государство».

А: Во время хрущёвской дестанилизации и более поздний советский период как переменилась политика, изменилось ли место русских в Советском Союзе?

Х: Отчасти изменилось. То есть тот, почти прямо русский шовинизм, который возник после второй мировой войны, был смягчён. По-моему, в советской элите сформировались противоречивые настроения. С одной стороны были те, которые хотели, искренне хотели, чтобы нерусские народы опять заняли своё место под солнцем в советском государстве, а с другой стороны стояла совсем иная номенклатура, практически русские шовинисты, которые считали, что Хрущёв делает слишком много послаблений нерусским народам. Они отмечали, что главное ядро советского государства – это всё-таки русские, что надо прославлять именно русские традиции. Тогда это особенно было связано с антисемитизмом, начала продвигаться именно эта линия. Это было уже у Сталина в последние годы, после, и даже во время, Второй мировой. Этот антисемитизм сохранился отчасти в хрущёвские годы и после Хрущёва развился в советском государстве. Очень многие чиновники были антисемитски настроены тогда. Официально это, конечно, не поощрялось, но на самом деле, многие были такими.

А: По мере того, как приближался распад Советского Союза, мы видели, как всё сильнее выкристаллизовываются национальные государства на периферии, в том числе государства, которые раньше никогда в истории не существовали. Как проходил нациогенез в этих национальных окраинам и как с ними сравнивалось «ядро» Советского Союза, РСФСР?

Х: Здесь надо обратиться к управленческой политике Брежнева,у него был такой принцип – доверие к кадрам. Он, естественно, не продолжал сталинского террора, он даже отказался и от хрущёвской политики довольно частых перемен местных кадров. Поэтому, как вы знаете, местные кадры – первые секретари, вторые секретари, главные чиновники союзных республик оставались на своём посту лет 15-20-25, то есть очень долго и естественно они обзавелись своими клиентами, своими личными подчинёнными. Но пока Москва еще держала Союз крепко в своих руках, пока действовали КГБ и Госплан, Советская Армия, то местным деятелям было невозможно брать полноту власти, создавая национальные государства. Но как только на местах почувствовали ослабление Центра, то национальные элиты, уже при Горбачёве, спешили создавать союз с местной интеллигенцией и продвигаться к национальной автономии.

А местная интеллигенция была готова, особенно в европейских частях Советского Союза. Например грузины или армяне или украинцы или эстонцы – они уже давно занимались в институтах, в университетах, в школах отчасти тоже, исследованием собственной культуры, собственной истории, собственной религии. Полулегально, полутайно, но это делалось. И поэтому эти местные элиты и интеллигенция были уже готовы к созданию полноценных наций после распада Советского Союза. В последние годы Советского Союза возникли многочисленные народные фронты, политические партии, которые выдвигали требования автономии, потом независимости, отхода от Советского Союза. Это было подготовлено всем ходом советской политики, надо сказать.

А: Развивались ли такие схожие патронажные сети у местных кадрров в центре СССР, среди русского населения?

Х: Мне кажется, да. Но там это было связано, скорее всего, с русским имперским сознанием и, как я уже сказал, отчасти, антисемитизмом тоже. Но вот, что интересно: мне кажется, что решающий момент в распаде Советского Союза – это усиление РСФСР. Это было совсем неожиданно, никто этого не предвидел, в том числе и я. До 1987, примерно, года никто не обращал внимания на РСФСР. Это была самая крупная, конечно, республика, но бессильная; у каждой из союзных республик было больше власти, чем у русских. В РСФСР не было своей коммунистической партии, как известно, и многого другого не было. Но как только при Горбачёве союзные республики получили новые полномочия, то РСФСР стала очень значимым компонентом политической ситуации. Особенно в самый решающий момент – августовский путч 1991 года. Почему путчисты не смогли довести до конца этот переворот? Во-первых, они как-то не сумели арестовать Ельцина. Ельцин залез на танк, посланный поддержать ГКЧП, залез на верх этого танка и заявил, что путчисты – преступники, что они выступили против законно избранного российского президента и они нарушили российские законы и что с ними и со всеми, кто будет их поддерживать, будет поступлено по российскому закону.

То есть это был бунт российской республики и российского президента против Советского Союза. В этой ситуации, высшие офицеры советской армии не знали, как поступить – образовалось две власти. Получив приказ стрелять в мирных граждан, чтобы его выполнить, то надо быть стопроцентно уверенным, что это легально, и не приведёт к трибуналу. И военные были в растерянности – перед ними были как бы две совершенно законных власти, ни на одну из которых они не были готовы поставить.

А: Вы сказали, что Ельцин призывал судить путчистов по российским законам, но в самом начале мы сделали это разделение между российским и русским, то есть РСФСР Ельцина – это всё еще была скорее «российской», чем «русской»?

Х: Совершенно верно, потому что это многонациональное государство было, РСФСР, в том числе.

А: Не было ли здесь противоречия: Ельцин ведь призывал к построению демократии, но возможно ли построить демократию в государстве без нации? Что может обрести политическое самовыражение, если нации нет?

Х: Нация – это сложное понятие и необязательно, что нация этнически однородна. Если смотреть на Индию сегодня, то я думаю, что это нация, хотя там и много разных этносов. Великобритания тодже состоит из четырёх этносов. Так что нация – это довольно сложное дело. Но я думаю, что нация крепче, если у неё есть этническое ядро, четко выраженное большинство и какая-то ведущая культура. В Великобритании все иммигранты должны изучать английский язык, потому что это наш главный язык. Я думаю, что иммигранты в России, если они хотят остаться, они должны изучать русский язык, чтобы иметь возможность вести ежедневно нормальную жизнь. Иначе человек становится отрезан от культуры и отрезан от экономики.

Но в России после распада Советского Союза, русские не сумели создать собственные конституционные институты. По-моему, виновен, во-первых, Ельцин, потому что он был президентом, он имел особые полномочия, он мог бы создать конституционное государство и правовой порядок, он мог бы. По-моему, предпосылки к этому были несмотря на то, что Россия и все советские республики переживали глубокий кризис. Но Ельцин, даже когда восставал против КПСС, против Горбачёва, он был, по-моему, на сто процентов советским человеком, несмотря на все это. Он продолжал те практики, которые уже были в Советском Союзе – эдакого личного, что ли, покровительства своим клиентам. И депутаты сначала Верховного Совета, потом Государственной Думы, они тоже стали поступать, как советские люди, перехватывая то добро, которое можно было перехватить в данное время. Не все, конечно, были и те, которые очень хорошо вели себя.

Вообще очень недоставало тогда Сахарова. Сахаров был государственно мыслящим человеком, с очень хорошим чутьём правового порядка. Если бы он был в Верховном Совете, а потом в Государственной Думе, я думаю, многое пошло бы иначе. Тут дело личности, сильной личности – это решающий фактор в таком положении.

Во время тяжёлого экономического кризиса вообще конечно трудно было создать конституционное государство. Нельзя сказать, что Ельцин был виновен во всём, но, я считаю, что он действительно упустил эту возможность.

А: Вначале вы сказали, что на заре российской истории русским свойственно было иметь сильные местные общины, обеспечивающие правопорядок, взаимопомощь. Но к тому времени, как пришёл Ельцин и распался Советский Союз, в стране установился хаос, который ничто не сдерживало.

Х: К тому времени, этих общин не стало, они были уничтожены советской властью. В СССР пытались создавать какие-то замены на заводах и фабриках, например. Были, опять же коммуналки – тоже своего рода местные общины. Конечно, не очень дружелюбные, но они были просто принуждены как-то взаимодействовать друг с другом, условиями проживания в этом ограниченном пространстве. Но, конечно, это не были настоящие местные общины в традиционно русском духе.

А: Скорее переполнены завистью и руганью, чем взаимопомощью…

Х: Ругались, ругались, хотя многие потом сожалели, когда эти коммуналки были уничтожены и люди перебирались жить в свои собственные квартиры, но потом отмечали, что чего-то не достаёт. Многие писали об этом. Нет, я не хочу их идеализировать – это были ужасные, конечно, институты, эти коммуналки.

Ну и тем более, когда появился «свободный рынок», когда все действия стали оцениваться по принципу денежной выгоды, то, конечно, остатки этих местных общин вообще испарились.

А: В начале 2000-х годов, фактически, с прихода Путина, мы наблюдали определённое возрождение государственной политики в плане прославления сильной государственности, несколько похожее на то, о чём вы говорили относительно Сталина. Тоже возвращение советского гимна, державническая риторика первых лиц. Эта новая политика – является ли она национальной, или, вновь, только государственной политикой?

Х: Путин, безусловно, сделал ряд шагов, чтобы укрепить государство. Это было необходимо, потому что государство было просто слишком слабым при Ельцине, беспомощное перед олигархами. В этом были положительные стороны – Путин укрепил налоговую систему, так что люди сейчас платят налоги и государство может платить пенсионерам, учителям, государственным служащим, что не всегда было при Ельцине. Это очень важно. Но с другой стороны, Путин не разрушил основу влияния личных интересов на государство, наоборот, он как-то сговаривался с олигархами, что государство не будет разоблачать истоки их богатства, если они будут лояльно, послушно вести себя по отношению к власти.

Какие-то олигархи не захотели подчиняться – Березовский, Гусинский, конечно же Ходорковский, и они были, с экономической точки зрения, уничтожены. А другие подчинились и часть их богатства перешла к крупным государственным чиновникам. Коррупция не была уничтожена, а, наоборот, интегрировалась в само государство. С одной стороны государство стало во многом сильнее, но в то же время и более коррумпированным, даже более чем у Ельцина. И, по-моему, сейчас многие русские осознали это.

Надо отметить, что русские сейчас более образованные, чем в любой другой период истории, они гораздо лучше знают внешний мир, чем в любой другой период истории. Несколько сот тысяч людей живёт в Англии, или постоянно, или периодами; посылают своих детей учиться в британские школы и университеты. И даже вот покупают футбольные клубы, то есть закладывают здесь свои деньги.

То есть русские – это уже «международники». Элита, по крайней мере, очень хорошо знает внешний мир и очень многие русские сегодня, особенно образованные, они очень недовольны тем, что происходит. Они осознают, что государство Путина и Медведева неспособно провести модернизацию, о которой те постоянно говорят, что надо как минимум создать более крепкую правовую базу.

Тут самое решающее не столько национальная культура, хотя это важно, но правовая база для развития экономики, что бы люди были уверены в своём имуществе, в силе контрактов, чтобы для исполнения контрактов не требовалось иметь свою частную армию, чтобы можно было положиться на силу государства и юридической системы.

В этом я сторонник институциональной экономики. Еще необходимо, чтобы банки были настоящие. Ведь функция нормального банка – это брать деньги, у кого есть деньги и вкладывать их, чтобы производить новые товары и услуги, получать прибыль. Я не знаю, как именно сейчас, но только недавно мне казалось, что российские банки служили в основном для того, чтобы вынимать деньги из национальной экономики. Финансовая система фактически была орудием в руках каких-то олигархов и чиновников, а не национальным институтом, вкладывающимся в развитие.

А: Получается, что сегодня российские институты – будь то судебно-правовая или финансовая система – направлены не на народные, национальные цели общего расцвета, а на защиту частных интересов элиты, обогащения грабежом, жизни за счет других?

Х: Да, на защиту частных интересов каких-то олигархических групп или государственных групп.

А: Что должно произойти, чтобы это изменилось? Откуда могут произойти новые институты или как совершить переориентацию тех, что уже существуют?

Х: Вот именно в этом вся трудность, конечно. Я думаю, что многие русские прекрасно сознают, что необходимо. Может даже Медведев сознаёт, что необходимо. Но они в данном случае ничего не могут делать, видимо, потому что финансовые, медийные, промышленные интересы, государственные и негосударственные – они настолько сильные, что они могут подавить любую оппозицию. Видно, что во всех регионах России происходят волнения – протесты против того или этого, против какого-то злоупотребления, но они не имеют политической основы, они чисто стихийные, местные, они не вливаются в какие-то национальные движения. Может быть сольются вместе в какой-то момент, но сейчас они практически бессильны, как мне кажется.

А: То есть, народу надо обрести какое-то политическое единство, которое они могли бы противопоставить государственному аппарату?

Х: Да. И для этого надо создавать хорошие политические партии. Но любая попытка создать новую партию подавляется, конечно же, Кремлём. Кремль имеет свои лояльные политические партии в Государственной Думе и удобную оппозицию в виде Коммунистической Партии или либерал-демократов. Они – как бы «игрушечная» оппозиция.

А как создать настоящую партию, которая могла бы собрать воедино все эти всенародные чаяния и всенародные протесты и дать им какое-то плодотворное направление? Вот в этом сейчас главное ограничение в развитии русской политики.

А: Собственно это ограничение и пытается снять Национал-Демократический Альянс.

Общественный договор: Между гарантией и шансом

Александр Архангельский

(Авторский вариант, http://arkhangelsky.livejournal.com/202127.html)

Старая преподавательская шутка. «Накануне 1917 года Россия стояла на краю пропасти. После 1917 года она сделала огромный шаг вперед»… Сто лет назад мы оказались перед чудовищной развилкой. Все задачи, решение которых давало шанс на мирное развитие, были долгосрочными. Превращение расхристанного пролетариата в цивилизованный рабочий класс. Переход из тотальной общины к фермерству по датским образцам. Эволюция самодержавия в конституционную монархию. А процессы, которые в России назревали и отчасти шли, вели к скоропостижному обвалу. Который все вменяемые силы отодвигали врозь – и тем самым приближали, как могли. Государь семейственностью, кадровой чехардой и распутинщиной, Столыпин своими виселицами, левые интеллигенты словоблудием, священники надеждами на черносотенцев.

При всем тотальном различии контекстов, мы опять перед той же развилкой. Задачи долгие; горизонты короткие; все действуют врозь. Большинство начальников убеждены, что модернизация – проблема управленческая; «правильная» тактика ведет к победе, «неправильная» – к провалу. Между тем, как показало проведенное под руководством Александра Аузана исследование «Культурные факторы модернизации» (в авторскую группу входили Павел Лунгин, Виталий Найшуль, я и две группы экономистов и социологов из Москвы и Питера; инициатор доклада фонд «Стратегия 2020»), после Второй мировой на путь модернизации вступило полсотни стран, но преуспели только те, кто неуклонно работал с ценностями, с национальной картиной мира. Сохраняя своеобразие и при этом меняясь. Гонконг, Япония, Тайвань, Сингапур и Южная Корея. Не западные, страны, а восточные. Не вестернизированные. Косные. Традиционные. Но решившиеся на долгие перемены. И не потерявшие себя.

В этой пятерке «удачников» выход на устойчивую траекторию экономического развития сопровождался снижением дистанции граждан по отношению к власти, ростом статуса ценностей самовыражения, самореализации, личной ответственности за свою судьбу. Чем шире эти ценности распространялись в обществе, тем устойчивей становилась траектория экономического развития. И наоборот. Там же, где элита не работала с гуманитарной сферой, с ценностной шкалой, ничего не получилось. Самый поучительный пример – Аргентина.

Это значит, что модернизация предполагает запуск долгосрочного социокультурного процесса; если перед глазами работника стоит образ общины, а вы понуждаете его к фермерству, не надейтесь на торжество столыпинской реформы. Если честно заработанные деньги не являются мерилом успеха, производительность труда не вырастет, как ни повышай зарплату. Вопрос не в том, учитывать ли культурные факторы модернизации, а лишь в том, как с этими факторами работать. Революционно обнулять, или поступательно взаимодействовать.

Сегодня нет недостатка в утопиях культурных революций; имеются трактаты об охранительной «суверенной модернизации»; общего понимания того, что нам необходима поступательная культурная эволюция – нет. Как нет системных практик, основанных не на сохранении и не на разрушении, а именно на обновлении любой реальности. В том числе реальности социокультурной. Зато есть избыток архаических институтов, основанных на поддержании и воспроизводстве эталонных образцов. И нарастающий вал авангардных практик, которые демонстративно разрывают с косными образцами.

Архаична Академия наук, и никакие попытки ее реформировать ни к чему хорошему не ведут; авангардным является проект «Сколково», уникальную модель которого невозможно тиражировать; революционна природа пермского культурного проекта. Задача в том и заключается, чтобы предъявить стране и миру возможность резкого единоличного прорыва, а не в том, чтобы поставить дело научных инноваций на конвейер. Архаике найдется место в обновленной России; штучный авангард заставляет шевелиться остальных, но если не создать идеологию ненасильственного обновления всей сферы общественных отношений, экономических практик, культурных установок, то крайне сложно будет выйти на траекторию модернизации без колоссальных потрясений, без нового русского раскола.

В отличие от архаики, социальный модерн предполагает изменение реальности, последовательную работу с устоявшейся традицией, обновление ценностей и институтов. В отличие от авангарда, он не отрицает устоявшиеся модели только потому, что они существуют давно. Он воспроизводим, как сам стиль модерна, который когда-то быстро распространился по всей Европе. Авангардный «Черный квадрат» навсегда остается одним-единственным «Черным квадратом», сколько бы авторских копий Малевич ни сделал. Архаические «Грачи прилетели» Саврасова не могут быть изменены, их невозможно варьировать, только повторять. А дом, построенный в стиле модерн, может быть маленьким или большим, дорогим или дешевым; он может находиться в столицах или в глухой провинции.

Российская традиция модернизации не враг, а в некоторых случаях союзник. Чтобы проверить, причем в максимальном приближении к реальности, насколько верны наши предположения и тезисы, было проведено социологическое исследование, основанное на опросе соотечественников, живущих и работающих в модернизированных странах или в западных компаниях, представленных в России. То есть в тех условиях, которые должны возникнуть в случае успешного запуска модернизации в России. Исследование было проведено весной 2011 года Центром независимых социологических исследований в России (Санкт-Петербург), США (штаты Мэриленд и Нью-Джерси) и ФРГ (Берлин и Северная Рейн-Вестфалия). Два главных исследовательских вопроса, сформулированных авторами: (1) Существуют ли специфические культурные черты, принципиально отличающие российского работника от его коллег в ведущих странах Запада? (2) Какова связь между выявленными чертами и процессами экономической модернизации?

Авторы считают, что при исчезновении внешних социально-политических, экономических и прочих институциональных барьеров молодой «креативный класс» легко раскрывает свои модернизационные возможности, на равных конкурируя с западными коллегами в рамках устоявшихся правил. И никакие факторы традиционности им в этом совершенно не мешают; наши культурные установки вполне совместимы с модернизированной средой обитания. (Хотя культурные установки помогают российским работникам в большей степени строить карьеру предпринимателей на малых инновационных предприятиях, чем карьеру исполнителей в крупных корпорациях.) А у тех, кто закончил американскую или европейскую школу, никаких специфических установок в сфере трудовой и организационной этики нет; культурная принадлежность к «русскому миру» выражена не в особенностях социального поведения, в том числе экономического, а в особом эмоциональном, эстетическом, бытовом обиходе.

Значит, если не ломать, не обнулять традицию, не идти на колоссальные цивилизационные риски и культурно-политические издержки, связанные с практикой «культурной революции», но просто убирать барьеры и втягивать людей в модернизационные процессы, то зрелая часть «креативного класса» сумеет вписать свои сложившиеся ценности и установки в новую среду и новую реальность. А что до следующего поколения, то оно станет носителем модернизационных ценностей, если удастся превратить российскую школу в институт ненасильственной гуманитарной модернизации.

Между тем, если в позднесоветской модели культурно-образовательной политики торжествовал тотальный идеологический подход, то сегодня ставка сделана на столь же тотальную прагматику. Литература, история, художественное воспитание, последовательно смещаются на периферию образовательных процессов. Но все замеры говорят о том, что снижая количество часов на историю и литературу, мы не получаем взамен роста научно-технических знаний. И при этом только школа может решить политическую задачу формирования общероссийского гражданского сознания, без чего невозможно сохранение и развитие единой территории, государственного тела России. И только школа (что подтвердили и результаты прилагаемого социологического исследования) может заново и без революционных потрясений сформировать систему ценностей следующего поколения, связав установки начинающейся модернизации с культурно-исторической традицией.

Ответственны за это в первую очередь история и (в силу специфики русской культурной традиции) литература. Именно они призваны формировать картину мира, сознание сложного человека, свободного и ответственного россиянина. А сложный человек для сложного общества – это главное условие модернизации.

Сработать быстро – не получится. Собственно, поэтому и нужен новый общественный договор, что только на его основе можно попытаться выиграть у истории катастрофически сокращающееся время. Если отказаться от него, – есть твердая гарантия, что ничего не выйдет. Если попытаться выбрать лозунг «перемены без насилия», то никаких гарантий нет. Ни плохих, ни хороших. Есть только шанс. Но, как говорится, Абрам, дай Богу шанс, купи лотерейный билет.

взаимосвязь некоторых особенностей

Введение

Постсоветская Россия после двадцати лет послереволюционной трансформации представляет из себя очень интересный социальный организм (социор) – результат отката из какого-то особенного варианта, но все же общества Современности [1], каковым был СССР, обратно в Традицию. При этом сами исконно традиционные социальные рутины, практики и институты, те, которые были оформлены веками успешной эволюции самого социора и его составляющих в высококонкурентном окружении, были успешно «забыты» – практически полностью исключены из обихода людей семью десятками лет социальных экспериментов в процессе так называемого коммунистического строительства. Такой дрейф Российской Федерации «в никуда» [2], сопровождающийся тотальным исключением рациональности из деятельности в политической и других сферах жизни, требует разработки адекватного языка для описания столь уникального социального процесса, некоторым аспектам которой и посвящена настоящая работа.

Методически я буду опираться на тот вариант институционализма, который является одним из немногих «сквозных» подходов в обществоведении, и позволяет с единых позиций изучать всю иерархию интересующих нас социальных объектов: и индивида, и группу, и сообщества из многих групп. [3] Столь же важной для последующего обсуждения будет концепция коллективной идентичности [4], которая также позволяет оттенить некоторые интересные моменты текущего российского транзита.

Статья концентрируется на теории идентичностно негомогенных социоров (ордынств), в которых элитные слои общества сильно отрываются от управляемых ими людей в идентичностном плане, выводя тех из «своих» для себя – в «чужие». Показано, как ордынское устроение политического и социального порядков влияет на естественную стратификацию общества в поле власти, порождая довольно интересную двухполюсную социальную структуру. Выявлена важная в части структурирования социума роль того социального слоя – вертухаев, который «обслуживает» идентичностный отрыв политической элиты общества от основной массы населения страны. Прослежена логика формирования вертухайского психотипа – как в общем плане, так и в российской конкретике.

Отражая российскую специфику, введены в рассмотрение два дополнительных фактора, которые сильно влияют на ситуацию. Во-первых, это общая невыраженность одного из полюсов социальной структуры, сопровождающаяся формированием однополюсной «картографии» социального поля. И, во-вторых, это наличие несогласованности институционального поля страны, когда формальные нормы во многих местах оторваны от обычных, что поддерживает работу «отрасли» по извлечению административной ренты из населения. Показано, как указанные факторы влияют на психосоциальные установки вертухайского сообщества с достаточно подробным описанием последних.

Дан набросок теории современных российских партизан – тех субъектных и околосубъектных людей, которые не идут в вертухаи по моральным основаниям.

Политически гомогенные и негомогенные социоры

Рассмотрение всего множества известных истории социоров позволяет ввести одно очень интересное различение, которое разделяет все социальные системы на два больших класса. В основе данного различения лежит степень гомогенности политической сферы социума, то, насколько сильно политический класс рассматриваемого социора идентичностно отделяет себя от управляемых ими людей. При этом выделяется достаточно большая группа социоров, в которых политический класс общества позиционирует себя и социально, и идентичностно достаточно далеко от управляемых масс людей, вплоть до провозглашения своего биологического отличия. Будем называть подобные социоры –  «ордынствами». Классическими ордынствами были все «старые режимы» – монархии позднего средневековья, знать которых часто настаивала именно что на своей биологической особости. При этом в противовес ордынствам-монархиям в том же средневековье существовали и города-государства, в которых не было столь сильного идентичностного самоотделения политического класса от управляемых сограждан. Другим примером идентичностно гомогенных политий могут служить современные западные национальные государства / либеральные демократии, политический класс которых четко позиционирует себя антропологически как плоть от плоти народной.

На всей глубине писанной истории мы можем найти как социоры ордынского типа, так и идентичностно гомогенные социоры. При этом к первым обычно тяготеют монархии и автократии, а ко вторым – города-республики и национальные государства. Данное различение было отражено и в политической мысли человечества: обоснованию благостности ордынского устроения общества посвятили себя, например,  Платон, Гоббс, и др., а неордынская традиция развивалась в то же время Аристотелем, Макиавелли, Локком, и т.д.

Обычно соответствующая политическая мысль легитимирует ордынское устроение государственности, используя два базовых мифа. Во-первых, это постулирование «войны всех против всех» в качестве основного состояния людей при отсутствии внешнего управляющего воздействия на них. И, во-вторых, миф о патернализме, о том, что низы не смогут выжить без заботы о них верхов. И понятно, что основа политической мысли неордынской традиции – мудрость коллективного разума человеческой общины – в случае ордынской традиции обычно «вытеснена за пределы», что порождает хороший критерий идентификации ордынского устройства наличествующего социального порядка, заключающегося в ответе на вопрос: насколько обычное социальное место рядового обывателя изоморфно месту овцы в стаде при пастухах? Именно такая дегуманизирующая практика, как низведение социальных низов в представлениях верхов до «скота в ландшафте», и фиксация этого в повседневных рутинах социального порядка, четко позволяет определить ордынское устроение рассматриваемого социума. Например, в СССР обыватели были не только практически полностью подобны «овцам в стаде», но и более того, от них требовалось быть именно что «овцами-автоматами», поскольку им (в отличие, например, от классических ордынств / монархий) не позволялось даже «взбрыкнуть» при случае, что есть обычно «прошитое» в социальности неотъемлемое «право» всего живого. [5] Таковая девитализация людей придавала особый «шарм» ордынской сущности советского социального порядка.

В постсоветской России обыватель отличается от овцы возможностью совершить «дауншифтинг» (т.е. перейти на более низкие социальные позиции, «растворившись в ландшафте»), и возможностью выехать за пределы страны. Тем не менее распространенность в определенных релевантных дискурсивных слоях терминов «быдло», «гопота», «лохи», и т.п. четко показывает представления об управляемых в начальственных головах Российской Федерации (РФ). К тому же российское начальство очень не одобряет низовой протест, однако любит поговорить о патернализме, и о том, что «эти там» «поубивают же друг друга» без отеческой начальственной заботы. Так что дегуманизирующие и девитализирующие практики продолжают определять имеющийся социальный порядок, хоть и в чуть более «поистрепавшемся виде», чем то было в СССР. Плюс к тому – развивающиеся практики фиксации различными социальными слоями своей «выделенности» главным образом через сотворение произвола и применение насильственных действий по отношению к «оттесняемым вниз». Т.е. нет никаких оснований считать, что постсоветская Россия по результатам произошедшей трансформации перестала быть ордынством, хоть она и изменилась существенно в некоторых своих характеристиках. [6]

Особенности макро-стратификации ордынских социумов

Естественная стратификация любого социора, наводимая на общество властным социальным отношением, [7] приобретает дополнительные черты в случае реализации в социуме социального порядка ордынского типа.

Начнем данное общее рассмотрение с упомянутой выше естественной стратификации, которая вследствие универсальности властного отношения в мире людей имеет место в любом социоре. [8] И действительно, любое общество содержит в себе людей, основной деятельностью которых является управление другими людьми. Данные люди формируют так называемый общественный актив. Для остальных людей будем использовать термин «масса». В активе дополнительно выделяется слой тех, кто принимает участие в разрешении стратегических вопросов общества. Обычно данный слой называют политической элитой. При этом известно, что так введенная элита является достаточно трудно фиксируемым на опыте социальным объектом, и потому элитологические исследования обычно подменяют изучаемый объект на генералитет – людей, занимающих формальные верхние социальные позиции общества. Очевидно, что элита во многом пересекается с генералитетом, однако в то же время понятно, что как бывают и генералы, которые не включены в цепочки принятия и согласования особо важных решений, так бывают и не генералы, которые включены в данные цепочки. [9]

Итак можно видеть, что в любом социоре только из-за наличия политической сферы возникают указанные выше социальные страты: элита, включенная в актив общества, и масса. Если же еще принять во внимание и политическую гегемонию, осуществляемую элитой, то по отношению к ней в обществе возникает и база ее поддержки, обычно называемая средним классом, и состоящая из внеэлитного актива и верхнего слоя массы, и страта «всегда и безусловно ни с чем не согласных», которую можно определить термином «коагулят» [10]. Различные социологические исследования дают оценку численности актива текущего российского общества на уровне 8-10% от взрослого населения, для среднего класса – 20-25%.  Численность коагулята может быть оценена на уровне 3-5%. Численность политической элиты страны – примерно 5 тыс. человек (менее 0,005%).

Перейдем теперь к рассмотрению социора, «отягощенного» социальным порядком ордынского типа. Как уже говорилось выше, данный социальный порядок характерен тем, что «высшие слои» общества начинают отделять себя от управляемых антропологически, формируя сильную ментальную границу в общественном сознании. Очевидно, что данные «верхние слои» основных выгодоприобретателей социального устройства (будем далее называть их словом «небожители») включают в себя (1) политическую элиту общества, (2) генералитет, (3) всех остальных, признаваемых первыми двумя группами в качестве «своих», заслуживающих специальной заботы о себе. Группу (3) главным образом слагают члены семей и еще не деклассированные потомки бывших представителей слоев (1) и (2). При этом некоторое количество небожительских социальных мест резервируется и для особо одаренных людей «снизу» – для «обновления крови», так сказать. [11] На другой социальный полюс от небожителей оттесняется большинство представителей массы, которые в сознании небожителей слабо отличаются от «скота в ландшафте». И в промежуток между небожительским и народным полюсами попадают те, кто берет на себя основную нагрузку по обеспечению гегемонии небожителей в обществе. [12] Эти люди, не являясь небожителями сами, тем не менее стремятся ментально «быть рядом» с небожителями, быть полезными им, обслуживать их. Они же главным образом и оттесняют прочее «быдло» (и других менее удачливых своих собратьев) «вниз», «подальше» от небожительского мира, тем самым обслуживая и поддерживая поляризацию на небожительской ментальной границе. Будем называть данную социальную группу из указанного ментального «зазора» – вертухаями.

Идентичностно вертухаи достаточно сильно сплочены перед лицом отталкиваемой ими «вниз» народной массы, что не мешает им внутри себя быть крайними индивидуалистами. Вертухайская атомизация обусловлена тем, что небожители инкорпорируют к себе лишь незначительную часть жаждущих, вследствие чего среди вертухаев царит предельный социал-дарвинизм. Система вертухайского отбора закрепляет практики гипертрофированной услужливости по отношению к «верхним» по иерархии, зависти и ревности по отношению к «одноуровневым», пренебрежения по отношению к «нижним», в общем все-то, что обычно характеризуется метафорой «куриный насест». Именно данный слой общества наиболее полно воплощает в себе и «войну всех против всех», и «патернализм», который закрепляется как пассивностью его представителей из-за высокой цены риска от «неправильного действия», так и постоянным ожиданием подачек и прочих «благодарностей» от начальства.

Идеологически вертухаи пытаются адаптировать себе представления небожителей, но делают они это в меру своего понимания и на основе своего жизненного опыта, потому результат у них получается сильно разжиженным цинизмом и ханжеством. При этом осознание своей «чуждости» миру небожителей, куда они сильно и постоянно жаждут попасть «своими», закладывает в основу их итогового этоса значимый комплекс неполноценности, который они обычно компенсируют, «отрываясь» на нижних по иерархии.

Нетрудно видеть, что в своих социальных и этических отношениях мир вертухаев сильно замешан на том, что А.А. Зиновьев называл коммунальностью [13].

Вертухаев в общем-то можно обнаружить практически во всех слоях общества. Вертухаями является значительная часть актива, многие представители среднего класса, многие из коагулята [14]. И даже в массе обывателей значительное количество хотели бы оказаться на вертухайском жизненном пути. В то же время тот же актив содержит и тех, кто резко отстраивает себя от ветрухайского сообщества. Много подобных людей также наличествует в среднем классе, и еще больше – в основной народной массе.

Еще одним общим свойством ордынского социального порядка является следующие моменты. При взгляде «вниз» из своего социального места небожитель практически всегда видит одних только вертухаев, ближние к себе и очень сплоченные их слои. Для того, чтобы увидеть кого-либо из народа небожителю надо сильно постараться. Соответственно, все представления небожителей о народных массах формируются лишь на основе наличествующей у них информации о вертухайских нравах и повадках. Справедливо и обратное – народ при взгляде «вверх» видит все тех же вертухаев, слагающих нижние слои руководителей. Более того, основная масса вертухаев также никогда не видела небожителей: поле их зрения ограничено «сверху» лишь той популяцией, которая занимает чуть более высокие «жердочки» иерархического «насеста». Все это имеет смысл иметь в виду при анализе письменных источников «о народе» – ведь народ сам увы «говорить» не умеет.

Несогласованность российского институционального поля

Перед тем, как окончательно сосредоточиться на результатах воздействия описываемой логики на социальное поле страны необходимо осветить еще один специфический российский момент – несогласованность ее институционального поля. [15] Свойство несогласованности институционального поля возникает в ситуациях, когда формальные нормы, поддерживаемые центрами силы общества, сильно отличаются от институтов, которым люди следуют в силу своих обычаев. «Сама структура несогласованных институциональных полей создает в обществе ряд особенностей, отличающих такие общества от других, управляемых согласованными институциональными полями:

1. Существенное отличие актуального институционального поля от формальных норм создает в социуме состояние «перманентного произвола». Осознание обществом перманентности произвола в стране, чему способствуют оппозиционные и внесистемные социальные агенты, сказывается на легитимности сложившейся системы центров силы общества не лучшим образом.
2. Дефицит легитимности общественного устройства требует резервирования дополнительных ресурсов для отражения соответствующих атак, т.е. приводит к возрастанию затратности общественной системы управления, ее склонности к насилию.
3. Возникают более высокие требования по квалификации управленцев для каждого уровня общественной иерархии, чем это, например, требуется при нормально легитимной бюрократии, действующей в согласованном институциональном поле. Данный фактор приводит к дефициту управленцев вследствие их неэффективного расположения по иерархии и/или к некомпетентности бюрократии на низовых уровнях при обычном копировании бюрократических структур из обществ с согласованными институциональными полями.
4. Возникает эффект незащищенности бюрократа вследствие всегда имеющейся возможности его наказания из-за творимого им по существующим «правилам игры» произвола. Этот же фактор способствует инфильтрации в бюрократию людей специфического морального склада, которые могут существовать в таких условиях.
5. В более широком плане несогласованное институциональное поле приводит к раздвоению сознания всех участников «игры», при котором в общественном сознании формируются слои «небесного» и «земного». «Небесное» связывается с недостижимой на практике утопией красивых демонстрационных формальных норм, а «земное» – с творимым центрами силы произволом. При этом также возникает стресс от необходимости терпеть произвол в виду «небесного» идеала, которому творящие произвол регулярно клянутся в верности. Разрыв между «небесным» и «земным» усиливает проблемы социализации юношества, и создает проблемы социальной интеграции людей рационального склада.
6. Несогласованные институциональные поля поддерживают в обществе правовой нигилизм, ибо при наличии хоть одного закона, созданного лишь для демонстрации, трудно убедить кого бы то ни было, что другие формальные правила не таковы.» [16]

Первым источником несогласованности институционального поля в РФ является склонность ее «верхов» к демонстрационному законодательству, когда законы устанавливаются не только вследствие наличия конфликтных зон в обычной части институционального поля, но и следуя логике пропаганды своей «цивилизованности». Как результат, образуются те самые институциональные «разрывы», которые начинают обильно эксплуатироваться вертухайским сословием для (1) усиления влияния своих социальных позиций через «отработку» возможности произвола по отношению к «посторонним», попавшим в ситуацию «разрыва», и (2) для извлечения административной ренты. При этом возможность извлечения ренты создает еще один источник институциональных «разрывов» – следующий из логики данного «бизнеса» – ведь массовость эксплуатации «разрывов» институционального поля с целью извлечения дохода позволяет считать, что в России вполне оформилась соответствующая «отрасль» народного хозяйства. Хорошее описание данной «отрасли» дал К.Ю. Рогов в своей модели мягких правовых ограничений [17], которое можно представить следующим образом:

«Согласно К. Рогову писаные правила создаются таким образом и, главным образом, для того, чтобы их было можно и выгодно нарушать. «Выполнение таких правил – чистая издержка, а нарушение правил дает конкурентные преимущества». Поэтому происходит постоянный торг индивидуальных прав по нарушению правил. Государство предстает как «магазин», в котором «продаются» такие права. Государственные институты не следят за соблюдением правил, но карают за их несанкционированное нарушение, соответственно, мотивируя остальных на торг в отношении их прав на нарушение правил.

Должно существовать большинство, уверенное в повсеместности нарушения правил. Ценностные преимущества тех, кто соблюдает правила, существенно понижаются, а маргинальность таких людей получает идеологическое обоснование. Разговоры о повсеместности коррупции работают не на подрыв этой системы, а на пропаганду системы нарушения правил.

Правила нарушения правил изменчивы. Нельзя приобрести длительный иммунитет. Каждый субъект должен постоянно взаимодействовать с системой, проверяя, правильно ли он нарушает правила. Поэтому главная роль принадлежит политикам – тем, кто устанавливает новые правила нарушения правил, тем самым контролирует и просителей о правах на нарушение (граждан, бизнес), и чиновников, кто эти права предоставляет. В этом смысле «борьба с коррупцией» – необходимый элемент системы, поскольку в этом процессе политики утверждают свою власть и исключительное право менять правила нарушения правил, показательно наказывать за нелояльность к себе и режиму.» [18]

Понятно, что данная особенность РФ придает ее вертухайским социальным позициям дополнительную привлекательность. Вот как этот момент осветил Президент РФ, рассуждая о мотивациях российской молодежи: «молодёжь хочет быстрого успеха, < …> они хотят стать чиновниками. Почему? < …> понимаете, я всегда думаю о том, какие побудительные мотивы у человека, когда он выбирает свою будущую профессию, свой жизненный путь. < …> Я не говорю про министерские должности, а такие низовые должности. Там хорошо платят? Нет, платят плохо. А почему? А потому что это способ быстрого обогащения – коррупция. То есть они видят в этом пример того, как можно быстро, не прилагая труда, добиться успеха в жизни. < …> вот я приду там на какую-то низовую должность, возьму раз пять какие-то всякие подношения, которые мне принесут, и после этого, может быть, успокоюсь или своё дело открою. Хотя, как правило, никогда этим не заканчивается, это становится способом существования на всю жизнь, пока человека не поймали за руку или по каким-то причинам он из системы не вылетел.» [19] С полным пониманием всех нюансов «бизнеса» рассуждает г-н Президент – нельзя этого не отметить.

Психосоциальные особенности российского начальства

Наряду с несогласованностью институционального поля РФ, дающей российским вертухаям хорошие инструменты по наращиванию своей социальной мощи, следует отметить еще одну особенность российского ордынства – незавершенность формирования небожительского полюса в социальном пространстве страны. Т.е. социальное пространство России для вертухая оказывается имеющим всего одну реперную точку – тот самый полюс, где сгрудились «лохи», и от которого он стремится отойти как можно дальше. При этом положительная цель – то, куда ему надо бы стремиться «по жизни» – еще до конца не сложилась.

Такую разметку жизненного пространства было предложено называть П-центризмом [20], и она задает достаточно интересный поведенческий комплекс, очень распространенный среди российского начальства. [21] Существенным здесь является отсутствие положительных целей, без чего «у человека остается только ощущение «сзади»: «сзади» – это там, где остались те, кто не преуспел в этой жизни, где сгрудились «лузеры» и «лохи», где находится жизненная «П». Соответственно главным личностным мотивом для такого человека становится удалиться от «П» как можно дальше. Так обобщенная «П» превращается в центр координат его личного мира.» [22] «Так и получается, что уйти от «П» как можно дальше становится стержнем всей жизненной мотивации» [23] вертухая. «При этом само социальное направление к «П» задается широко распространившимся в 90-х годах словом «лох», и неотъемлемым атрибутом многих личностных конфликтов в этой среде обычно является выяснение факта, кто из спорящих ближе к «П», кто их них больший «лох». Интересно, что понятие «лох» не имеет антонима. Так еще раз семантически подчеркивается то, что в этом мире нет положительного направления. Жизненный успех определяется только отрицательным направлением. Главное, оказаться как можно дальше от «П», причем даже в географическом плане. Наиболее ценимым жизненным результатом является особняк в Лондоне, и/или вилла в Марбелье. Однако, символично и то, что лазурные берега Антиба, или сверкающие вершины Куршавеля могут вдруг оказаться парашей города Лиона – как это недавно было показано судьбой одному российскому олигарху. Мир «П» цепко держит своих избранников, и не отпускает их далеко.» [24]

«Еще один момент социальности данного психотипа проявляется в обыденном наблюдении: «считающий себя высокостатусным скорее съест отбросы, чем даст подняться низкостатусному». Вот как свидетельствует о данном факте один из героев 90-х:  «Одержимый злом вольпинист (человек, участвующий в забеге за большими деньгами – «баблом»; оригинальный термин автора цитаты, который происходит от слов «воля» и «альпинист» – ПК) не следует мудрому правилу “хлеба к обеду в меру бери”, он самоутверждается не в приобретении вещей себе, а в унижении и додавливании неудачников вокруг себя, в их нарочитом третировании. Богатство рассматривается не как «мое наличное», а как «чужое отсутствие», величие не в имении самом по себе, а в возвышении над уровнем других. // В современной России это очень развито. Стремление «отсечь дверью» идущих следом, «понаоткусывать, чего не съем» постоянно прослеживается красной нитью российских реформ. Рождается «гиперофилия», любовь к фактору нищеты у власти, глубоко ущербное чувство власть имущих. В итоге вольпинисту из народа приходится преодолевать не только собственные страхи и комплексы, но и мощную чужую волю, направленную вниз, на сбрасывание последователей.» [25] Это наблюдение прекрасно ложится в рассматриваемую психосоциальную модель. Действительно, отсутствие положительных жизненных целей приводит к значимости для такого деятеля всего того, что творится у него «за спиной». На субъективное осознание человеком своего положения по отношению к «П» начинает влиять как общее количество народа в пространстве между ним и этим местом, так и относительное распределение людей в этом пространстве. Поэтому каждый в этом зазоре, кто улучшает свое личное положение по отношению к «П», смещает распределение игроков, ухудшая относительное положение нашего «героя», со всеми проистекающими отсюда субъективно ощущаемыми последствиями. Именно это и заставляет «П-центриста» старательно «гнобить» тех, кто «сзади», по мере сил не выпуская их далеко от исходной точки своего мира – от «П».» [26]

В современных российских условиях П-центризм достаточно гармонично сочетается с культом «бабла» – той самой «магической субстанцией, которой одной лишь дано право превращать двуногих жителей страны в людей. Те же, кто без «бабла», – те «лохи».» [27] А «лохам», как это уже было отмечено выше, – место «в этом мире» давно определено.

Рассмотрим формирование данного синтеза «бабла» и «П-центризма» чуть более подробно вместе с анализом его основных компонентов и выявлением внутренней логики его генезиса в 90-х гг. прошлого века. «Удивительно, но в постсоветском общественном сознании из имеющегося выбора известных властных мотиваций для личности (стремление к свершениям, компенсация личных комплексов, биологическое доминирование) особое распространение и закрепление получила самая примитивная – биологическая, что, по-видимому, было обусловлено значительным влиянием криминалитета на общественную культуру России в начале 90-х гг. Страсть к биологическому доминированию над другими людьми получила широкое признание в обществе, и любая социальная иерархия стала восприниматься лишь как воплощение иерархии доминирования, то есть стала считаться изоморфной по структуре и меж-индивидным взаимодействиям стае диких приматов. Мода на доминирование совпала с ликвидацией практик общественного целеполагания, и, оказавшись в целевом и ценностном вакууме, те, кто сумел прорваться в начальство, исключили из своей публичной практики все остальные драйверы, кроме связанных с примитивно понимаемым личным преуспеянием. В соответствии с этим, исчерпывающий список личностных мотиваций постсоветского актива может быть сформирован в виде: (1) удержаться на посту, (2) «заработать» как можно больше денег, (3) прорваться «выше». Естественно, что пытаясь показать себя «соответствующими» положению, они начинают третировать всех остальных, кто не преуспел, считая их «лузерами» и/или «лохами».

Эта струя смешалась с другой струей «правильных» мемов, обеспеченных российскому общественному сознанию западной транзитологией, откуда советские западники конца 80-х черпали социальные смыслы для продвижения их в обществе. Новые смыслы легли на старые шаблоны. Людям было предложено «строить капитализм» (как до этого им предлагалось «строить коммунизм»). А чтобы преуспеть в этом, им было предложено «талмудить» западные учебники (как до того им предлагалось «талмудить» «кирпичи» марксизма-ленинизма). Так какие же мемы были «втянуты» нашим активом с Запада в дополнение к «доморощенной» страсти к био-доминированию? Во-первых, это положение неоклассической экономической теории о «невидимой руке рынка», которое сняло все вопросы об общественном целеполагании, и, в частности, послужило оправданием для всех групп актива «сбросить» свои обязательства перед обществом, и стать предоставленными самим себе. Во-вторых, это вульгарно-марксистское представление о капитале как о больших деньгах, которое совместилось с вульгарно-веберовским тезисом о неуемном стремлении к успеху как духе капитализма, и дало на выходе то, что можно назвать термином «инкап», т.е. «иным капитала» – специфическим синтезом общественного успеха и денег, при котором внешние по отношению к «предприятию» социальные места становятся существенной частью его доходной схемы. [28] Именно инкап трактуется нашими «героями» как самый настоящий капитал – цель лидерской деятельности при капитализме.

Следующий элемент – модель «человека экономического» неоклассической экономической теории. Данная модель основана на положении, что каждый человек при принятии решения перебирает различные варианты своих действий, выбирая из них тот, который соответствует максимуму его личной функции полезности. По большому счету данная модель исключает творчество и волю, ибо в ее рамках человек перебирает для оптимизации лишь уже известные стратегии, цена которых хорошо просчитана. Реальным прототипом данной модели были биржевые брокеры и купцы, профессионализм которых обеспечивался знанием ими котировок цен товаров на различных рынках, чего было вполне достаточно для успешного ведения бизнеса с целью максимизации прибыли. Так деньги стали естественным выбором наших «капиталистов» для своей целевой функции полезности, что опять же хорошо и целостно замкнулось на инкапе в качестве основной жизненной ценности.

И действительно, инкап (или, как его принято называть в рассматриваемой социальной группе – «бабло») занял центральное место в системе ценностей значительной части российского актива, породив тот самый жизненный стиль, который получил название «гламур».  Данная ценность царит в мире гламура, покоясь на базовых структурах биологического доминирования, абсолютного эгоизма, пассивной рациональности оптимального выбора, целью которого является опять же приумножение «бабла». В таком своем центральном положении инкап естественным образом приобретает сакральные черты, создавая основания для культа «мамоны», культа «золотого тельца».» [29] Смешиваясь с расистской сутью структур био-доминирования, «бабло» становится магической субстанцией, причем именно что субъектной магической субстанцией, которая «ходит где хочет», и лишь она одна определяет «избранность» в «этой стране».

Представленный психосоциальный конструкт обладает еще одним общим свойством:  все его основания являются вне-положенными человеку и сообществу, «взятыми на веру» от «авторитетов» без должной рефлексии. Т.е. представленное мировоззрение является традиционалистским, не соответствующим Современности. Так из нашей социальной реальности проявляется основной драйвер текущей российской архаизации – доминирующие психосоциальные установки отечественного вертухайства. И в принципе понятно, что представленный психосоциальный комплекс «П-центризма» по обусловливаемым им мотивациям людей абсолютно противоположен тому, что надо бы иметь  в плане личностных мотиваций для эффективной (причем даже не только инновационной) экономики. Это следует хотя бы из того факта, что целеустремленность является стандартным требованием к лицам, которые претендуют на занятие руководящих должностей в развитых странах.

Другие группы населения РФ

Социальная успешность вертухайского сообщества в РФ сильно влияет и на разметку той части социального поля, которая с точки зрения самих вертухаев схлопнута в точку «П», но где в то же время обитает основная масса населения страны. При этом следует отметить, что для многих автохтонов Русской равнины моральные издержки пребывания среди вертухаев излишне велики, и поэтому они стараются прожить свою жизнь так, чтобы иметь дело с вертухаями лишь «по минимуму». Относительно субъектная часть данной группы, которую можно определить термином «партизаны», будучи постоянно «тренируемой» вертухайским произволом уже вполне восприняла правила вертухайской игры, и не останавливается перед нарушениями правил сама [30], особенно по отношению к вертухаям. Передвигаясь по заминированному вертухаями пространству партизаны стараются слиться с ландшафтом, чтобы платить вертухаям поменьше. Вертухаи же в свою очередь ведут за партизанами «охоту», целью которой явялется снимаемый с партизан доход – вертухайская административная рента.

Не так щепетильны в моральном плане некоторые этнические меньшинства. Их представители без видимых моральных проблем для себя стремятся в ряды вертухаев с тем, чтобы не только приладиться к доходам, снимаемым с прочего населения, но и активно гнобить «быдло», теша свою спесь. При этом доходы этих групп составляет не столько административная рента, которая является привилегией государственного начальства, сколько поступления от различного рода незаконной деятельности – контрабанда, торговля наркотиками, рейдерские захваты имущества. Как показывают факты отработки правоохранительными органами страны различных конфликтных ситуаций [31], этнопреступные группировки (ЭПГ) уже практически срослись с местной полицией, стали для тех во многом «своими» – в отличие от остальной массы населения. При этом у ЭПГ, в отличие от прочих вертухаев, наличествует положительная внутренняя солидарность, произрастающая из клановости вследствие традиционного менталитета входящих в ЭПГ индивидов.

Несубъектные социальные слои я здесь рассматривать не буду.

В плане же оценки мощности «партизанского движения» в России можно привлечь данные Н.Е. Тихоновой, согласно которым к партизанам тяготеют до трети взрослого населения страны. [32]

Заключение

В заключение замечу, что наряду с элитной ментальной границей, связанной с идентичностным самоотделением социальных верхов от низов, влияние которой на социальность изучалось в настоящей работе, в общественном сознании России имеется еще одна столь же сильная граница, порождающая аналогичные социальные структуры. Это то, что задается коллективной идентичностью, носители которой считают небожителями жителей западных стран, которых они вызываются добровольцами защищать «от этих орков с Востока». Данная граница порождает столь же интересные вертухайские слои, что и классическая элитная граница, причем в силу большей образованности вовлеченных людей психосоциальные характеристики данных слоев получаются во многом другими. За ограниченностью места более подробное рассмотрение указанного сообщества я проведу в одной из последующих своих работ.

Список литературы

Березовский Б.А. 2000: Как заработать большие деньги? (http://www.soznanie.info/st_berezov.html).

Грин С. 2011: Природа неподвижности российского общества. // Pro et Contra, 2011. Т.15. №1-2. С.6-19. (http://carnegieendowment.org/files/ProetContra_51_6-19_all.pdf).

Зиновьев А.А. 1994: Коммунизм как реальность.- М.

Крупкин П.Л. 2010а: Россия и Современность: Проблемы совмещения: Опыт рационального осмысления.- М.

Крупкин П.Л. 2010б: Об особенностях мотивации действующего российского актива. // Научный эксперт. 2010. №6. С.63-72. (http://modernity-centre.org/2010/06/29/kroopkin-114/).

Крупкин П.Л. 2010в: Эволюционная теория архетипов Юнга: архетипические моменты в структуре коллективной идентичности. // Публичное управление : теория и практика. № 3-4. С.303-311. – Харьков. (http://modernity-centre.org/2010/07/27/kroopkin-115/).

Крупкин П.Л. 2010г: К теории институциональных полей: Общие моменты. // Научный эксперт. 2010. № 10. С.98-109. (http://modernity-centre.org/2010/10/28/kroopkin-116/).

Медведев Д.А. 2011: Встреча с представителями малого бизнеса Пензенской области. // Стенограмма на сайте Президента РФ, 14.07.2011. (http://www.kremlin.ru/news/11952).

Рогов К.Ю. 2010: Режим мягких правовых ограничений: Природа и последствия. // Inliberty, 22.07.2010. (http://www.inliberty.ru/blog/krogov/2471/).

Розов Н.С. 2010: Модель правовой ловушки и коррекция оппозиционной повестки дня. (http://www.nsu.ru/filf/rozov/publ/lovushka.htm).

Тихонова Н.Е. 2011: Особенности нормативно-ценностной системы российского общества. // Фонд «Либеральная миссия», 06.04.2011. (http://www.liberal.ru/articles/5188).

Ссылки и комментарии

[1] Современность (Модерн, Модернити) – социальное время, характерное внутренней легитимацией значимой доли принимаемых в обществе решений – через опору на разум, через рациональное обсуждение. Обычно отстраивается от Традиции – социального времени, когда практически все решения людей легитимировались обращением к внешним источникам – авторитетам, священным текстам, традиционным практикам. (см. Крупкин 2010а: 59-65)

[2] Некоторые результаты изучения данной социальной трансформации были обобщены в монографии: Крупкин 2010а.

[3] Крупкин 2010г.

[4] Коллективная идентичность (social identity) – набор ментальных структур человека, задающий эмоционально важное для него самоотнесение себя к какой-либо группе, а также определяющий правила поведения людей в группе, правила приема/исключения людей в/из группу/ы, детали различения «свой чужой» для данной группы (Крупкин 2010а: 122). Не следует путать с персональной идентичностью (identity) – результатом интериоризации человеком набора своих социальных ролей, которая может и не нести эмоциональной нагрузки. Более детально модель коллективной идентичности и указанное различение обсуждены в работе: Крупкин 2010в.

[5] Напомню про одну важную характеристику живого: «Жизни свойственно вопрошать свои пределы».

[6] См. дополнительные детали по элитной ментальной границе в российском общественном сознании в: Крупкин 2010а: 307-321.

[7] Один социальный агент находится во властном отношении к другому социальному агенту, когда он способен навязать подвластному свою волю. Подвластный агент легитимирует властное отношение своим подчинением. См. детали в: Крупкин 2010а: 99-105.

[8] Подробнее – в: Крупкин 2010а: 87-89.

[9] Подробнее – в: Крупкин 2010б.

[10] Социальный коагулят обладает очень интересными характеристиками, которые однако не важны для темы настоящей работы. С этими свойствами можно ознакомиться в: Крупкин 2010а: 92-97.

[11] Все известные истории элитные сообщества имели работавшие процедуры инкорпорации «подходящих» людей из неэлитных социальных слоев.

[12] Т.е. в социорах-ордынствах средний класс перестает быть целиком базой гегемонии, хоть в лице некоторых своих представителей может все же к данной базе принадлежать.

[13] Детали по концепции коммунальности см, например, в: Зиновьев 1994.

[14] Тут имеется очень интересная диалектика: «ненавижу, но … люблю!», но она лежит в стороне от темы настоящей работы.

[15] Подробнее общая теория вопроса представлена в: Крупкин 2010г.

[16] Крупкин 2010г.

[17] Рогов 2010.

[18] Розов 2010.

[19] Медведев 2011.

[20] Обсуждаемая разметка изоморфна тому, что определяется понятиями при распределении мест среди заключенных в многоместных камерах российских тюрем, где антицентром социального поля является общее отхожее место – «параша». Соответственно, мотив «оказаться подальше от отхожего места» в существенной степени определяет поведение вовлеченных в данное социальное поле людей.

[21] Подробности – в: Крупкин 2010б.

[22] Там же.

[23] Там же.

[24] Там же.

[25] Березовский 2000.

[26] Крупкин 2010б.

[27] Там же.

[28] Рассмотренный выше «бизнес» по извлечению админитративной ренты из несогласованности институционального поля страны является существенной часть отечественного инкапа.

[29] Там же.

[30] По наблюдениям С. Грина люди в России зачастую пытаются навязать другим выполнение норм, в то же время не собираясь выполнять эти нормы сами (Грин 2011). Этакая игра «сделай другого лохом».

[31] См. например, нашумевшие кейсы «Кондопога», «Станица Кущевская», «убийство Свиридова», «убийство Волкова», «бой в Сагре».

[32] Тихонова 2011. В данном исследовании следует обратить внимание на группы, обозначенные терминами «модернисты» и «постмодернисты».

(Автор: Крупкин П.Л.)

Несколько тезисов о действии, порядке и полицейском государстве

А.Ф. Филиппов

(Текст дан в авторском варианте)

Однажды я беседовал с NN, мудрым и просвещенным консерватором. Я жаловался, что все у нас идет вкривь и вкось и вот-вот рухнет. “Ты знаешь, – ответил NN, – что-то подобное говорят мои друзья много лет. Все сказано, обсуждать нечего. Есть вещи более интересные: почему, несмотря ни на что, оно (наша страна, наш политический режим) не рухнуло до сих пор?! Вот о чем следовало бы задуматься.” “Да, – сказал я, – Вы правы. Но представьте себе, что такая беседа происходит в Византии, году этак в 1450-м.” NN улыбнулся, мы заговорили о другом.

Было это четверть века назад, летом 1985 г.

I.

Когда идет вразнос, разбалтывается, становясь ненадежной, социальная жизнь, наблюдатель обнаруживает беспорядок там, где мог быть и где прежде был порядок. Как возможен социальный порядок? – спрашивают социологи, не столько перетолковывая, сколько пародируя Канта [1]. Их волнует не установление будущего порядка, не создание и не воссоздание порядка из хаоса войны всех против всех, а условия возможности, то есть сохранения существующего, ибо социальный порядок существует, но может быть обрушен, он под угрозой. Угроза существующему порядку – распад социальной жизни, превращение социального мира в войну. Такой распад происходит во время революций, а потому сродство социологии, ставящей на порядок, с контрреволюцией не менее важно, чем ее сродство с социализмом и опытами осмысления становящегося модерна [2]. Известна, впрочем, и особенность консерватизма, отмеченная впервые, как говорят, Хансом Фрайером: иногда, чтобы сохранить существующее, приходится проявлять куда большую активность, чем для того, чтобы способствовать изменениям, совершающимся словно бы помимо воли участвующих в них людей. В пассивности сторонников прогресса и активности его противников нет ничего парадоксального – покуда вообще имеют смысл порядок и прогресс, соединение которых Огюст Конт почитал важнейшей задачей.

Но что такое «порядок»? Попробуем рассмотреть этот вопрос с точки зрения теории социальных событий. Несмотря на то, что сама теория разработана еще в недостаточной степени [3], а понятия, которые мы используем, не всегда опираются на конвенцию и весьма абстрактны, эти недостатки отчасти искупаются тем, что язык теории делает возможной точность высказываний. В первых публикациях по теории события мы определяли событие как смысловой комплекс, означающий соотносительное акту наблюдения единство. Позже мы дали такое определение: «Событие есть любая различимая дифференция или альтерация, то есть всякое различие, взятое как единство». Между этими определениями есть разница, но нет противоречия. Понятие события связано с понятием наблюдения и, далее, наблюдателя [4], но акцент может быть перенесен либо на то, как определяется событие с точки зрения возможного эмпирического наблюдателя, либо на то, каково оно с точки зрения некоторого (гипотетического) абсолютного наблюдателя. В первом случае понятие события релятивировано тем, что соотнесено с эмпирическим наблюдателем. Во втором случае мы можем сказать, что всё происходящее суть события, в том числе и события наблюдений, совершаемых разными наблюдателями. Но во всех случаях мы держимся следующей тройственной формулы: Нет события без наблюдателя. Нет наблюдения без различения. Нет различения без мотива.

Социальная жизнь представляет собой множество действий и коммуникаций. Каждое ли из них есть событие? Все ли социальные события суть либо действия, либо коммуникации? Чтобы отвечать на этот вопрос в первом смысле, нужно указать, для какого эмпирического наблюдателя значимо такое определение событий социальной жизни. Но, говоря о событиях во втором смысле, можно обойтись без уточнений: независимо от того, все ли действия и коммуникации суть социальные события, все ли социальные события суть действия и коммуникации, некоторые события, несомненно, именно таковы. Конечно, признание этого не обладает большой эвристической силой в конкретном исследовании, хотя выводит нас к более глубокой философской проблематике. Для ученого, будь то историк или социолог, гораздо важнее говорить о событиях в первом смысле. Наблюдение может быть также и при этом интерпретировано как род действия, но в последовательном рассуждении действие и наблюдение должны быть логически различены. В идеальном случае наблюдатель только наблюдает события, но не действует. Для другого наблюдателя наблюдения первого суть действия – но в иной ситуации, не той, наблюдателем которой он является [5]. Н. Луман вслед за радикальными конструктивистами, в терминах Г.Ф. Фёрстера, называл это наблюдением второго порядка [6]. Однако наблюдатель также может совершать действия, вмешиваясь в ход событий [7]. При этом он наблюдает, как его действия, наряду с действиями других людей, меняют ход событий. Мы можем назвать наблюдателя в первом случае не участвующим, а во втором случае – участвующим. Для не участвующего наблюдателя порядок – это наступление событий, логическая конструкция которых в перспективе и в ретроспективе наблюдений совпадает в одной и той же системе отсчета. Мы говорим тогда: что ожидалось, то и произошло, и хотя каждое совершившееся событие по-своему уникально, в том наборе релеваностей, который образует совокупность различений, необходимых для описания его логической конструкции, ожидаемое и свершившееся (точнее, ретроспективно описанное) событие будут одним и тем же событием. Иное дело – участвующий наблюдатель. Он не только идентифицирует события как таковые, он соучаствует в созидании наблюдаемого им порядка, будь то путем переописания совершающихся событий [8] (поскольку он сообщает об этом участникам взаимодействий, деятельно включая свои описания в ресурсы логических конструкций), будь то посредством действий, которые должны стать составляющими порядка как таковые или через результаты, ими производимые. Таким образом, для участвующего наблюдателя принципиально важно не только то, что события произошли, как ожидалось, но и то, что для него ожидаемые результаты его действий, в общем, с поправкой на переописания, совпадают с реально произошедшими [9]. Упорядоченный мир устроен так, что подброшенный камень упадет, поезд метро пойдет по объявленной линии, продавец в обмен на платеж выдаст покупателю требуемый товар, игроки на поле будут играть по правилам и с расчетом на выигрыш. Конечно, может случиться и так, что не все, молчаливо ожидаемое, произойдет. Менее всего, вероятно, следует ждать подвоха от подброшенного камня, а ожидание товара в обмен на деньги – совсем не то же, что ожидание победы теннисиста X над теннисистом Y. И все–таки, несмотря на явную разницу между природными и социальными событиями и между социальными событиями разных видов, нечто общее есть во всех случаях. Это общее – соответствие происходящих событий не столько точному, во всех мелочах определенному ожиданию, но тому, что могли бы назвать ожиданием порядка. Камень упадет не в точности там, где, как нам казалось, он должен упасть. Поезд метро придет секундами, а то и минутами раньше или позже, не говоря уже о поломках и вариантах расписания. Спортивные состязания увлекают непредсказуемостью и каждой частности, и окончательного результата. И все-таки это остается в рамках того же самого порядка, так сказать, окрашивающего многообразие относящихся к нему событий.

Именно уверенность в существовании наблюдаемого делает для нас возможным ответственное социальное поведение. Распознавая событие как следствие своих действий, мы признаем свою ответственность за него, напротив, опознавая событие действия как свое действие, но не признавая следствий, мы указываем либо на ограниченность наших познаний о порядках мира, либо на ограниченность возможностей воздействовать на эти порядки, либо, наконец, на то, что мир не оправдывает наших надежд на порядок: не только ожидаемых нами событий не происходит, но нет событий, в которых мы могли бы опознать порядок. Следствия наших действий таковы, что рассудительность и предусмотрительность не помогают: мы не опознаем в том, что происходит, продолжения наших поступков, следствия которых включены в некий порядок, иной, неожиданный, но все-таки порядок.

Так мы связываем воедино три линии рассуждений: наблюдатель опознает некие события как альтерации в пределах одного порядка; наблюдатель может быть также участвующим наблюдателем, то есть действующим; действие имеет последствия, и эти последствия действия суть то, что действующий наблюдатель опознает как свое в рамках распознаваемого порядка, он распознает в совершающихся событиях следствия того, что совершил сам, он видит свое действие как вклад в порядок через одну из возможных для него альтераций. Исследуем эту сторону дела несколько подробнее. Опознание последствий своих действий, при более тщательном рассмотрении, оказывается не таким простым делом. Ведь цепочка следствий продлевается во времени и пространстве, и каждое событие, индуцируя следующее за ним событие, делает также и его в некотором роде нашим действием. Например, открыв окно, кто-то намеревался лишь проветрить комнату, но порыв ветра разметал бумаги, так что оказалось невозможно вовремя найти важный документ, а это, в свою очередь, поставило под угрозу осуществление некоторых договоренностей. Обычная ситуация влечет за собой также обычное вменение: из-за тебя, могут сказать тому, кто открыл окно, сорвалась сделка. Или даже так: ты сорвал сделку. Здесь наложились наблюдения и ожидания разных наблюдателей. Тот, кто открывал окно, не просто перемещал задвижку и двигал раму. Он ожидал, что воздух с улицы смешается с воздухом комнаты, он, если спросить его о смысле его действия, проветривал комнату, а не просто открывал окно. С точки зрения другого наблюдателя, однако, он «устроил сквозняк» и «потерял документы». Эта точка зрения может быть навязана действующему, он может признать, что документы потерял он, именно потому, что не принял во внимание возможность тех событий, которые и привели к такому результату. Он может также в ретроспективе, описывая события этого дня, сказать: «В тот день я потерял важные документы». Таким образом, ситуация, известная нам прежде всего как ситуация переописания событий, получает иное измерение. Открывая окно, действующий поступает интенционально. Он не отделяет намерение от цепочки результатов, не дифференцирует свои перемещения по комнате, движения руки, поворот задвижки, изменения положения рамы и, как результат, дуновение свежего воздуха. Он намерен открыть окно, он открыл окно, чтобы проветрить комнату, он, собственно, проветрил комнату, но так получилось, что ветер смешал бумаги. Итак, в действие, совершенное им, с самого начала заложен смысл порядка, альтерации которого он в перспективе готов опознать как свои действия, а в ретроспективе распознает как таковые и более длинные цепочки событий.

Теоретически на этом может быть основана идея ответственности: тот, кто усматривает в происходящем свое действие, есть также тот, кому это действие может быть вменено [10]. Однако для нас сейчас важнее другое. Действие неотделимо от ожидаемого результата, а ожидаемый результат мыслим только в связи с порядком. Порядок есть предел вариативности ожидаемых последствий действия и тем самым – единственное условие возможной определенности действия, иначе говоря, действия как такового. Как происходит действие? Поскольку мы называем его событием, в нем нельзя выделить временнЫе составляющие, событие есть единство. Но в едином событии действия мы распознаем составляющие его логической конструкции, и только в этом смысле мы говорим о мотиве. Мотиву противостоит ожидание, опять-таки не во временнОм, а в логическом смысле: «почему» действия отличается от «для чего» действия. Так, голодный тянется к хлебу из-за голода, ожидая, что съеденный хлеб насытит его. Внутреннее (мотив) продолжается вовне (в мире)? Не совсем так. В единстве мира действие есть место, с которого все может пойти по-другому, именно поэтому в его логическую конструкцию вбирается идея порядка [11]: что сделано, что делается, что может быть сделано в принципе, – эта чтойность действия получает определенность от того порядка, применительно к которому оно опознается как событие. Таким образом, если в одной перспективе мотив, действие и порядок противостоят друг другу, будучи различены как предшествующее (мотив), последующее (порядок) и средний член между ними (действие), в другой перспективе они суть стороны одного и того же события действия, которое есть то, что оно есть, лишь потому, что действующий, так сказать, впускает порядок в структуру мотива. Это, подчеркнем, никоим образом не значит, что тот, кто действует, «поддерживает порядок», «одобряет его» и т.п. Ожидание как таковое не имеет ценностной окраски. Точно так же следует предупредить и возможное истолкование действия-в-порядке как результата некоторого рассудительного выбора. Сам по себе выбор, конечно, возможен, возможно размышление о результатах будущих действий и о характере порядка. Но такое размышление мы, скорее, охарактеризуем как один из видов действия, подобно тому как одним из видов события действия мы назвали наблюдение. Таким образом, действия можно различить по тому, являются ли они действиями в мире порядка, или нет. Череда событий по-разному выстраивается для наблюдателя: «внутренние» действия и действия в мире суть действия одного человека; действия в мире одного и того же человека и действия в мире разных людей могут быть событиями одного и того же порядка. «Внешний порядок» – это, строго говоря, не один порядок, это множество порядков, релевантных или иррелевантных для наблюдателя, т.е. также и для действующего. В каждом из этих порядков, поскольку они релевантны, действие может опознаваться как событие, имеющее последствия, или, иначе говоря, длящееся и далеко достигающее событие. ВременнЫе и пространственные горизонты события – это временнЫе и пространственные горизонты порядка, в котором оно совершается. Порядок не безграничен в пространстве и времени, и та область, в которой события остаются событиями одного рода, одного порядка, может быть ограничена властью, надзором и стремление к контролю. Определение границ порядка и наблюдение за соблюдением порядка может быть названо властью. Каков же характер этой власти?

II.

Cделаем следующий шаг в нашей теме. «Регулирование внешних отношений, обозрение шествующей необходимости, знание шествования ее и как можно более глубоко внедряющееся правление, – такова точка зрения полиции», – писал Гегель [12]. Гегель акцентирует внешние отношения; это требуется немного прояснить. Речь идет о власти, гарантирующей порядок. Это власть всеобщего, то есть не просто власть одного человека над другим, но власть государственная. Индивиды имеют право совершать действия по своему произволению, однако при этом они оказываются во внешнем отношении друг к другу, отчего и могут случайно причинять другому вред, не говоря уже о том вреде, какой причиняют злономеренные преступники. Поэтому, говорит он,  власть всеобщего может либо направляться на то или иное случайное, либо же создавать внешний порядок [13]. Полицейский порядок именно внешний, подобно тому, как внешними являются друг для друга индивиды при таком порядке. Они считаются с ним, но он не равен для них нравственной всеобщности государства. Полицейский порядок не «впускается внутрь», он еще не есть то субстанциальное единство, каким является для Гегеля государство.

Но может ли вообще существовать такой порядок? Точка зрения Гегеля нам понятна. Действия индивида суть «дозволенный произвол самих по себе правовых действий и частного пользования собственностью» [14] («Философия права», § 232), они могут не наносить вреда, но могут и нанести его (§ 233), потому что «отношения внешнего существования входят в область рассудочной бесконечности» (§ 234), так что ни одно правомерное, хотя и произвольное действие, не может считаться заведомо безвредным, оно обезврежено полицейской властью. Карл Шмитт, разъясняя формулу полицейского порядка, пишет в книге о Гоббсе: В естественном состоянии, по словам Гегеля, «каждый слаб перед другим», каждый может убить другого, тогда как в состоянии гражданском, государственном состоянии «все граждане государства защищены в своем физическом бытии; здесь царит покой, безопасность и порядок. Как известно, таково определение полицейской власти. Современное государство и современная полиция возникли вместе, и важнейшим учреждением этого государства безопасности является полиция» [15]. Это важно зафиксировать. Полицейская точка зрения, полицейское вмешательство, полицейские мероприятия не тождественны существованию полиции, и если возможность и, при определенных обстоятельствах, необходимость полицейских мер может рассматриваться достаточно широко, то этого же нельзя сказать о полиции. Полиция – это вполне конкретное, исторически определенное образование, и о нем надо именно в этом историческом плане сказать несколько слов.

История полиции в Европе связана с драматическим периодом в жизни Священной Римской империи германской нации, ее разложением и формированием абсолютистских государств, постепенно отвоевывавших у имперского центра суверенные полномочия. Курт Вольцендорф, один из последних теоретиков полицейского государства и первых исследователей истории полиции, говорит, что понятие и само слово «полиция» появляется в имперских документах в XVI в., хотя уже в конце XV в. возникают законодательные предписания, в которых, без использования самого слова, описаны именно полицейские регуляции [16]. В монументальном труде М. Штолльайза временные рамки фиксированы немного иначе: «Слово [полиция] появилось в Германии во второй половине XV в. [в написании] “Polletzey”, “Pollucy”, “pollicei” и “pollicey”, как правило в сочетании со словами «добрый порядок», «хорошее правительство», «безопасность» и «общая польза». Оно могло означать как деятельность правительства, так и его позитивно определяемую цель» [17], однако постепенно произошло смещение от обширного, социально-этического понимания полиции в духе аристотелевской политики и доброго порядка, исполненного мира и права, к формальному пониманию полиции как начальственной инстанции. Немецкие исследования «имперских полицейских порядков», в особенности новейшие, с середины 90-х гг. прошлого века, показывают усиление и уплотнение дисциплинирующих функций и полномочий полиции на протяжении всего XVI в., в особенности – в его последней трети [18]. Процесс формирования имперских полицейских регуляций стартует в 1495 г., с принятием Резолюций Вормского Рейхстага. Правовые регуляции, касающиеся задач и полномочий полиции, принимались на рейхстагах с конца XV в. [19], но много ли могло имперское правительство в годы становления суверенных государств? По-настоящему полицией стали интересоваться именно тогда, когда появились особые, отграниченные от прочих зоны мира и порядка, где суверены подавили всякое право на самооборону и серьезно унифицировали пеструю и бурную социальную жизнь.

Историки понятия полиции достаточно единодушно ссылаются на некоторые классические труды, которые часто говорят нам столько же или больше об идее полиции, нежели о фактическом ее функционировании. История идей сама по себе тоже, впрочем, бывает поучительной. Так, например, чуть ли не всякий историк цитирует классический «Трактат о полиции» Николя Деламара, первый том которого был опубликован в 1705 г. Слово «полиция», говорит Деламар, происходит от греческого «полития», а оно, в свою очередь, от изначального «полис». Понимание полиции сложилось еще в древности, у евреев и греков, а потом перешло к римлянам и, далее, к современным европейским народам. Оно означает, с одной стороны, само политическое устройство, будь то монархия, аристократия или демократия, а с другой, – конкретный способ организации правления в каждом государстве, так что полиция подразделяется на церковную, гражданскую и военную, «но обычно и в более узком смысле оно относится к публичному порядку всякого города», и по-другому о полиции теперь не говорят [20]. Итак, полиция – это организация правления, а смысл правления состоит в поддержании доброго порядка, «все законы полиции не имеют иной цели, кроме общего блага общества» [21]. Впрочем, рассуждения эти имеют характер столь же теоретический, сколь и практический. В 1667 г. королевским эдиктом был учрежден пост полицмейстера (Lieutenant General de Police) Парижа, а в 1699 г. такие же должности были введены во всех других городах Франции специальным эдиктом, который Деламар приводит в книге целиком. «…Желаем Мы, –  говорится в эдикте, – и повелеваем, дабы сказанные полицмейстеры знали бы все, что касаемо будет до безопасности городов и тех мест, где учреждается их должность, о ношении оружия, воспрещенном Нашими ордонансами, об очистке улиц и публичных мест, о содержании в порядке уличного освещения в городах, где оно устроено, и всем, что для этого требуется, о провианте, необходимом для жизни в сказанных городах, о складах и магазинах, о пошлинах и ценах на продукты…» [22]. Перечисление всего, что еще должна делать полиция, по указу монарха, заняло бы не одну страницу, да и труд Деламара совершенно необъятен и содержит рассуждения о таких областях, которые мы вряд ли сочли бы возможным объектом полицейского надзора и дисциплины. Главную роль в обосновании понятия и задач полиции у него играет не идея безопасности, а идея блага, а поскольку блага многообразны, то столь же многообразны задачи полиции. У знаменитого немецкого автора середины XVIII века Й.Г.Г. фон Юсти в трактате «Принципы полицейской науки» говорится о трех значениях слова «полиция»: широком, узком и «самом узком». В широком смысле это все меры, необходимые для сохранения и преумножения совокупного достояния государства, все, что требуется для процветания торговли, ремесел и промыслов. В узком и «самом узком» смыслах речь идет о «хорошем устройстве гражданской жизни», о приличиях, дисциплине и порядке «среди подданных», о «чистоте и порядке», надзором за «продовольствием, мерами и весами». Вновь и вновь обращаясь к предмету, которому посвящен его трактат, Юсти всякий раз говорит об «устройстве», «сохранении» и «блаженной жизни» социально-политических сообществ (gemeine Wesen) [23]. Хорошая, счастливая жизнь отдельного человека немыслима без хорошей, счастливой жизни сообщества, а полиция блюдет в первую очередь нравственное состояние подданных, а затем уже заботится об их гражданском состоянии (способности подданных быть полезными членами общества) и о предотвращении несправедливости и злобы [24] Юсти «пропагандирует набор государственных мероприятий, центр тяжести которых смещается от набора запретов в старых полицейских порядках к комбинации стимулирования, поддержки и гарантий безопасности» [25]. В общем, как говорил М. Фуко, суммируя свои впечатления от трактатов о полицейской науке, речь идет о безграничной регуляции поведения подданных, именно в этом суть полицейского управления [26].

Это управление для блага государя и подданных, видимо, достаточно рано обнаружило также свою уязвимость. Вольцендорф представлял еще дело так, что первоначально целью полицейского государства было объявлено благоденствие (он использует тот же самый термин, какой используют немцы в наши дни, говоря о государстве благосостояния, “Wohlfahrt”), однако с обеспечением благоденствия дела складывались все хуже, и тогда основной целью полиции стали называть безопасность [27]. А отсюда он выводил основное напряжение, которое он называл внутренней неправдой полиции: чем больше главной ее заботой становилась безопасность, тем больше она прикрывалась риторикой благоденствия [28]. Однако современные исследователи более скептически смотрят на то, что именно могло удаваться полиции даже в эпоху расцвета полицейской мысли и полицейского государства. В обстоятельной работе М. Неоклеуса цитируется «Трактат о зерновой полиции» К.–Ж. Эрбера, уже в середине XVIII в. натолкнувшегося на фундаментальную проблему: вмешиваясь (как мы видели, в полном соответствии с королевским эдиктом) в поставки зерна, пытаясь гарантировать их бесперебойность и низкие цены, полиция добилась повышения цен и уменьшения поставок [29]. Впрочем, гораздо более интересно то, что и Неоклеус обнаруживает тенденцию, которую можно, с большей или меньшей убедительностью представить следующим образом: от первоначальной заботе о благе подданных, реализуемой через запреты полиция приходит к заботе через управление и предписания, однако, по мере развития экономики как особой сферы жизни общества, сначала оказывается в конфликте с сугубо экономически понимаемым порядком, вмешательство в который дается ей со все большим трудом, а затем становится на сторону собственника, на охрану формирующегося порядка экономических отношений. Именно поэтому у Гегеля она рассматривается как внешний порядок. Ее «внутренняя неправда» не позволяет представить полицейский порядок как субстанциальный.

III.

Что позволяет нам связать между собой теоретические тезисы о действии и порядке с краткими историческими сведениями о теориях полиции и полицейском государстве? Прежде всего, то, что формула «закон и порядок» и деполитизация [30] внутренней жизни в нашей стране были негласными, но внятными формулами последних лет. Порядок мог приравниваться к безопасности, но и благоденствие подданных, будь то забота об их нравственности и физическом здоровье или о надежности поставок продовольствия и прочих важных товаров, не были вовсе забыты. Некоторые формулы старых времен буквально просились на язык, и предполагаемое ныне преобразование милиции в полицию делает это подспудное движение совершенно очевидным. Но история идей неумолима. Мы видим, что из чего получалось и что можно, а чего нельзя ожидать от самой доброкачественной полицейской мысли. Не все возможно даже и в мире идей, а вся история идеи полиции, как бы кратко и неполно мы ее ни представили, говорит о том, что внешний порядок, который выдается (искренне или притворно) за порядок заботы о благоденствии, на самом деле может либо оказаться проблематичным для устройства тех дел, которые относятся к управлению хозяйством, либо, при ближайшем рассмотрении, окажется лишь порядком, насаждаемым в интересах имущих безо всякого субстанциального приобщения к этому порядку большинства населения. Он остается внешним порядком, он не впущен внутрь, это порядок кары и принуждения, но не порядок поощрения и побуждения. Но даже и в этом качестве порядок бывает нужен, пригоден, даже и такой порядок может заслуживать оправдания.

Проблемы начинаются там, где порядок не обнаруживается совсем. Порядка, – говорит Ханна Арендт,  того минимального порядка правил игры, о котором речь шла выше, нет на войне. Это может быть не обязательно та межгосударственная война, которую она приводит в пример на тех же страницах, которые мы цитировали выше. Отсутствие порядка – это и война всех против всех. Как учил Гоббс, подлинная война всех против всех имеет место не в гипотетическом прежде всех веков существовавшем естественном состоянии, но том естественном состоянии, которое производно от состояния гражданского, появляется не перед, но вместо, на месте разрушенного, сгнившего, деградировавшего гражданского состояния. В этой войне, как и в войне межгосударственной, нельзя положиться на то, что значимый порядок существует, в ней моментальная удача (фортуной могли бы назвать ее другие философы) сменяется неудачей. Здесь нет ожиданий, и отсюда нет исхода.

Все это, разумеется, лишь логические конструкции. В реальности социальная жизнь устроена так, что практически никогда не обходится без тех или иных порядков. Сколько в них внешнего полицейского, сколько в них доброкачественного ожидания надежных правил игры, – это вопрос, на который можно отвечать только «здесь и сейчас», но нельзя ответить «в принципе» и «навсегда». Надо присмотреться. Но чего мы точно не сможем сказать, так это того, что предвещает нам то и дело наблюдаемая нами устойчивость порядков, их надежность и безопасность. Все, что может казаться колеблемым, все еще не рухнуло – до сих пор. И надо поспешать, чтобы узнать, почему оно не рухнуло и стоит ли, как это издавна и чаще безуспешно пытаются сделать консерваторы, спасать то, что еще можно спасти.

Ссылки и комментарии:

[1] Первым так ставит вопрос Георг Зиммель. См.: Зиммель Г. Как возможно общество? // Теоретическая социология. Антология . Под ред. С. П. Баньковской. Т. 1. М.: КДУ, 2002. С. 314-334. См. также: Luhmann N. Wie ist soziale Ordnung möglich? // Luhmann N. Gesellschaftsstruktur und Semantik. Studien zur Wissenssoziologie der modernen Gesellschaft. Bd. 2. Frankfurt a.M.: Suhrkamp, 1981. S. 195-286.

[2] См. классическую работу Роберта Шпемана: Spaemann R. Der Ursprung der Soziologie aus dem Geist der Restauration. Studien über L.G.A. de Bonald. Stuttgart: Klett-Cotta, 1959.

[3] См.: Филиппов А. Ф. Конструирование прошлого в процессе коммуникации: теоретическая логика социологического подхода // “Гуманитарные исследования ИГИТИ”. Вып. 5. М.: ГУ-ВШЭ, 2004; Пространство политических событий // Полис. 2005. № 2. С. 6-25; Базовый словарь теории социальных событий //Пути России: Проблемы социального познания / Под общей редакцией Д. М. Рогозина. М.: МШСЭН, 2006. С. 195-208; Триггеры абсолютных событий // Логос. 2006. № 5  (56). С. 104-117; К определению социального // http://www.cfs.hse.ru/content/view/166/1/ и последующую полемику на сайте Центра фундаментальной социологии: http://www.cfs.hse.ru/content/view/170/1/.

[4] См.: Филиппов А. Ф. Пояснительные заметки к тезисам «первой декады» // http://www.cfs.hse.ru/content/view/173/1/ , http://www.cfs.hse.ru/content/view/177/1/ .

[5] Например, множество зрителей спортивного состязания суть действующие наблюдатели, но они не участвуют в состязании.

[6] См., вместо многих иных источников, материалы небольшого обобщающего сборника: Luhmann N., Maturana U., Namiki M., Redder V., Varela F. Beobachter: Konvergenz der Erkenntnistheorien? München: Fink, 1990.

[7] Будь то зритель в театре, вовлекаемый в представление, или зевака, ставший невольным участником уличной стычки.

[8] О смысле переописаний того же самого события см.: P. M. Stepantsov. The Identity of Event Under Different Descriptions. Unpublished manuscript. Moscow, 2010.

[9] Футбольный болельщик не знает, кто, когда и кому забьет мяч в ворота. Но любое действие игроков является ожидаемым в системе релевантностей, определяющей логическую конструкцию игры.

[10] См.: С этим следует сопоставить, не входя в подробности, этику ответственности Макса Вебера. См.: Вебер М. Политика как призвание и профессия // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 696-704.

[11] Ханна Арендт, ссылаясь на А. Пассерена Д’Антрева, говорит о законах как «действующих правилах игры». Главное здесь, говорит она, уточняя собственную точку зрения, состоит не в том, что «я добровольно подчиняюсь этим правилам, и не в том, что я теоретически признаю их значимость, но в том, что я практически не могу участвовать в игре, если не следую им, я принимаю их, если хочу участвовать, а поскольку люди существуют лишь во множественном числе, желание участвовать в большой мировой игре тождественно, в конечном счете, желанию жить» (Arendt H. Macht und Gewalt. Zürich, München: Piper, 2008. S. 96). Но даже это еще предполагает слишком сильные допущения, вроде «желания жить». На самом деле и самоубийца вынужден считаться с теми или иными порядками мира, чтобы преуспеть в осуществлении своего намерения.

[12] Hegel. Vorlesungen über Rechtsphilosophie. Bd. 4 / Hrsgg. v. K. – H. Ilting. Stuttgart, 1974. S. 616. Цит. по: Hegel G. W. F. Grundlinien der Philosophie des Rechts. Berlin: Akademie-Verlag, 1981. S. 500 (Anm. zu § 231).

[13] См.: Hegel G. W. F. Grundlinien der Philosophie des Rechts. Op. Cit. S. 262 (§§ 232, 231).

[14] Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. VII. М.: Соцэкгиз, 1934. С. 248 (Перевод Б. Г. Столпнера частично исправлен).

[15] Шмитт К. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса / Перевод Д. В. Кузницына. СПб.: Владимир Даль, 2006. С. 144-145.

[16] См.: Wolzendorff К. Über den Umfang der Polizeigewalt im Polizeistaat. Marburg: Heinrich Bauer, 1905. S. 3. При том, замечает он, что сформированная полиция была уже у римлян, полицейские предписания можно найти у франкских королей, все это далеко от современного понимания полиции.

[17] Stolleis M. Geschichte des öffentlichen Rechts in Deutschland. 1. Band. München: Beck, 1988. S. 369.

[18] См. обзор публикаций у Маттиаса Вебера: Weber M. Die Reichspolizeiordnungen von 1530, 1548 und 1577.  Frankfurt a.M.: Klostermann, 2002. Kap. 1., особенно S. 19-25.

[19] По Вольцендорфу, словосочетание “gute Ordnung und Policey” (добрый порядок и полиция) появляется в 1530 г. в Имперской Резолюции (Reichsabschied) Аугсбургского рейхстага.

[20] La Mare N. d. Traité de la police, où l’on trouvera l’histoire de son établissement, les fonctions et les prérogatives de ses magistrats, toutes les loix et tous les règlemens qui la concernent. T. 1. Paris, 1705. P. 2.

[21] Ibid. S.p.

[22] Ibid. P. 40. Любопытно было бы сопоставить это с имперскими регуляциями, принятыми на полтора столетия раньше, чем эдикт Людовика XIV: «Конечно, в Имперской резолюции 1530 г., § 98, предметом заботы полиции вообще не назывались те широкие сферы, которые она охватывала впоследствии, а назывались лишь отдельные вещи: “тяжкое неслыханное богохульство, пьянство, излишества, роскошь в одежде, чрезмерные траты на свадьбы, крестины, погребения, тяжелая, неудобоваримая еда в харчевнях, меры и веса, что, конечно, не могло быть исчерпывающим перечнем…”». Речь идет также о «ростовщичестве, о супружеской неверности», о «попрошайках, бездельниках, цыганах и бродягах», о певцах и музыкантах. Бросается в глаза не только конкретика регуляций и отсутствие полицейских в нашем понимании задач, но и преимущественно запретительный характер полицейских мер. См.: Wolzendorff K. Op. cit. S. 3-4. Полиция XVIII в. понимается как сквозное управление социальной жизнью, которое, конечно, без запретов и кар не обходится, но ими не ограничивается. Предметом особого исследования, причем не только и не столько юридического, сколько политико-философского, должно было бы стать и сравнение французских и немецких документов XVIII в. с «Уставом благочиния, или полицейским» Екатерины II в России. См.: Полное собрание законов Российской империи. Т. XXI. С. 1781 по 1783. СПб, 1830. С. 462-476.

[23] См.: Justi J. H. G. v. Grundsätze der Polizeiwissenschaft… Dritte Ausgabe. Göttingen, 1982. S. 9-10.

[24] Ibid. S. 14.

[25] Stolleis M. Op. cit. S. 381.

[26] См.: Foucault M. The birth of biopolitics. Lectures at the College de France. Houndmills etc.: Palgrave Macmillan, 2008. P. 7-8.

[27] См.: Wolzendorff K. Op. cit. S. 79 f.

[28] См.: Wolzendorf K. Der Polizeigedanke des modernen Staats. Breslau: Marcus, 1918.

[29] См.: Neocleous M. Fabrication of social order. A critical theory of police power. London etc.: The Pluto Press, 2002. P. 20.

[30] Где есть полиция, там нет политики, скажем мы словами Карла Шмитта.

Очередной доклад «Цеха политической критики» (краткий и полный варианты) хорош тем, что он достаточно конструктивен. Предлагаемая в нем стратегия полна, и при желании может быть принята к исполнению без существенных доработок. Авторам удалось избежать ловушек столь любимого нашими интеллектуалами «магического реализма», и не апеллировать к различного рода «магическим субстанциям» вроде «верховенства закона», «политической конкурентности», «отделения бизнеса от власти», которые (по вере пользующих данные субстанции интеллектуалов), будучи вызванными раз к жизни каким-то правильным заклинанием, сделают нам всем счастье без нашего особого участия в процессе преобразований.

В части описания As Is (как оно все есть сейчас) доклад очень близок к моим наработкам. Действительно, у нас сложилось рентное государство, где большинство принимающих решения лиц всех уровней в меру «своей испорченности» моралью следует мотиву максимизации прибыли, и старательно наращивают доход от доставшейся ему/ей зоны ответственности. На пути к такой «незамутненной» ничем лишним классической экономической свободе «сильных мира сего» была напрочь «изведена» техноструктура (которая представляет основной субъект развития в «экономике знаний» развитого мира), так что призыв верхов «Вперед!» оказался зависшим в медийном пространстве, где он носится пустым эхом от «стенки» к «стенке», и как-то не спешит «обрести плоть», захватив энергию хоть каких-нибудь «масс» людей. «Массы» же, от которых ожидалась способность материализовать желания верхов к «модернизации», на поверку оказались отнюдь не массами, а скопищем выживающих в скудном социальном ландшафте «партизан», причем выживающих именно что поодиночке. И авторы доклада предлагают способ сбора и сплочения этих «партизан» в некий «орден» с «правильным» статутом, чтобы возродить / повысить качество отечественной техноструктуры, и ослабить наличествующие стопперы, препятствующие развитию страны.

На мой взгляд, предложение вполне реализуемо, несмотря на существование очевидных рисков сваливания данной вновь организуемой ассоциации на траекторию развития «как всегда». Удалось же, в общем-то, католической церкви в свое время «вытащить себя за волосы» после глубокого всестороннего кризиса 15-16-го веков, чему очень поспособствовало образование ордена иезуитов. Есть в истории и другие примеры сотворения суверенами нужной им «общественной нравственности» из ничего. При этом типовое решение – это именно что создание при суверене сообщества «избранных» с «правильной» идентичностью, что позволяет нарастить в обществе желаемый сувереном вид «широкой» солидарности (bridging social capital) в ущерб плодящейся само собой «клановости» (bonding social capital), понижающей качество общественной социальной ткани.

В принципе мне кажется, что доклад мог бы быть усилен отчеркиванием сложившейся в постсоветской России общественной структуры. Декриминализация доминирования в общественных отношениях силы, и введение этого в число ценностей первого ряда, проведенные реформаторами в постсоветскую эпоху, привели к уходу гуманистической морали из этоса широких слоев отечественных управленцев, их духовному замыканию в рамках очень интересного этического комплекса, замешанного на синтезе криминального, марксистского и веберианского компонентов. Данный этос достаточно хорошо обслуживает нынешнюю политико-экономическую фазу сложения новой российской государственности – фазу преобладания «рыскающих бандитов» (roving bandits), с их склонностью к иерархиям доминирования, очень коротким горизонтом планирования, и общей любовью к ликвидным формам накапливаемого (за рубежом) богатства. Заняв главенствующее положение в социуме, наше «рыскающее» начальство (1) транслирует свой этос «вниз» через разнообразные ритуалы престижа, (2) эксплуатирует захваченный индустриальный ландшафт свойственными ему методами аграрного общества, «жим-жимкая» ренту отовсюду, откуда она «жим-жимкается». При этом людям «внизу» остаются две основные траектории выживания. Во-первых, им можно стремиться попасть в начальство. Во-вторых, они могут пытаться «уйти от» начальства, «раствориться» в ландшафте. Выбирающие первый путь образуют слой отечественных «вертухаев», которые охотно принимают на себя начальский этос, участвуют на низовых ролях в рентоизвлечении, помогают начальству воспроизводить сложившийся социальный порядок, обеспечивая его гегемонию в обществе. На втором же пути оказываются все остальные, включая и «убегающих от начальства» людей с потенциалом личностной субъектности – современных российских «партизан».

Заметим, что на втором пути в принципе оказываются все те, кто не приемлет по своим нравственным соображениям тот стиль жизни (гламур), который производится начальством и около-начальственными слоями социума. При этом оказывается, что среди этих людей есть также активные высокообразованные индивиды с психологическими установками на достижения и на собственные силы, которые пытаются найти себе ниши в сложившемся социальном порядке, где бы они могли вести достойную жизнь. По социологическим данным субъектная часть «убегающих» включает в себя около трети населения с очень интересными психосоциальными характеристиками (см. по этой ссылке «модернистов» и «постмодернистов».

Те «партизаны», которым удалось хоть как-то благоустроиться, тут же попадают в поле зрения «рыскающих», поскольку последние постоянно озабочены поисками новых источников дохода. Понятно, что такие «игры» с разнообразными «цапками», государственными и не очень, достаточно дорого стоят «партизанам», и не дают им развиваться, как из-за потери необходимых для развития ресурсов, так и из-за стремления быть «неразличимым в ландшафте», оставаясь незаметными для рыскаюших повсюду «цапков». Более того, во многом именно данные «игры» и выталкивают «партизан» за пределы страны.

Далее, с точки зрения современного социального развития очевидно, что «цапки» обладают в общем-то отрицательной ценностью. Чтобы снизить их отрицательный вклад в дело развития страны, их надо бы сначала «осадить» (перевести в разряд stationary bandits с долгим горизонтом собственного видения на территории), а потом еще и приучить их уважать общее благо. Другое дело «партизаны» – тех для наращивания качественной техноструктуры можно использовать практически немедленно (чем и занимаются развитые страны, адаптируя к своей пользе наших выехавших туда «убегающих»).

Вот так и получается, что скорейший путь к модернизации России обязательно должен захватить этап консолидации отечественных «партизан», причем данная консолидация должна идти именно что вне сообщества «цапков», чтобы закрепить в обществе более адекватный современному развитию этос. И без подобной консолидации «убегающих» скорость социального развития будет лимитироваться эволюционным преобразованием наличествующего сообщества «цапков», т.е. растянется на десятилетия с высоким риском недостижения желаемого результата. Не будем забывать, что на каждое США есть своя Либерия…

(Автор: Крупкин П.Л.)

Опубликовано в отредактированном варианте: Русский журнал (Сетевой ресурс), 19.05.2011. URL: http://russ.ru/pole/Osadit-capkov.

Kroopkin P. L.

Following the ideas of Durkheim, the article proposes a concept of the relationship of sociality and sacredness of people, which is based on an assumption of existence in a human brain of a sacral emotions center. This center was formed in anthropogenesis because of an evolutionary efficiency of a taboo on limitation of access to food for secondary members of a band during famine periods (which is not typical behavior of apes – our evolutionary predecessors). Initial social structure – totemic band, which appeared as a result of the formation of such an identity model of sociality, proved to be a carrier of the archetypical features of different social identities, which can be observed in the reality.

The article also presents, how a strengthening of reason – the source of Modernity – led first to the desacralization of a human being, and then to the formation of a post-secular world.

Key words: Durkheim, sacredness, sociality, social identity, origin of religions, taboo, totemic band.

Text in Russian:  http://modernity-centre.org/2011/02/13/kroopkin-124/

Российская модернизация в условиях текучего модерна

Зигмунт Бауман: Выступление в Лекционном клубе Фонда «Стратегия 2020»

Заседание состоялось в Зале ученого совета Российского государственного гуманитарного университета 20 апреля 2011 года

Многоуважаемые дамы и господа, к сожалению, я не могу обещать вам полное удовлетворение от того, что я сегодня буду говорить. Заранее приношу свои извинения и по другим причинам. Прежде всего, я должен сказать, что первый раз я прибыл в Россию подростком и уехал из этой страны в очень молодом возрасте, поэтому мне явно будет не хватать знаний русского языка по ходу моего выступления. Затем, я вынужден признаться, что не являюсь активным участником дискуссии на тему российской модернизации и относительно ее необходимости. Я не участник дискуссии о том, как Россия может включиться в глобальную модернизацию. Я не участник, а зритель. Поэтому я буду повторять известные вещи. И по этой причине, возможно, некоторым будет скучно.

Что такое Модерн? Это использование энергии улучшения. Мы не хотим и не верим в конечность модернизации. Основным мотивом для модернизации является стремление сделать мир более удобным. Мы не гоняемся за совершенным обществом. Я считаю, что хорошее общество – это общество,  которое думает о себе, что оно не очень хорошее.

Модернизация – это неугомонная спутница современности (модерна), вопреки тому чему меня учили 60-70 лет (что модернизация конечна). Сейчас мы понимаем, что модернизация является сущностью современности. Нельзя спрашивать о том, что такое современность без модернизации. Какой отсюда следует вывод? «Модернизация постоянна?» И да, и нет. У нее есть постоянные черты, но у нее имеются и переменные элементы. «Что делать?» и «Кто сделает то, что следует сделать?» – вот основные вопросы, которые в настоящее время стоят перед миром в целом и перед Россией в частности. Об этом я и буду говорить. Об измененяемых переменных модернизации.

Я согласен с Владиславом Иноземцевым в его анализе модернизации в России. Для меня важно, что он пытается пойти дальше анализа конкретных ошибок конкретной политики. Он анализирует социально-культурные особенности модернизации. Поэтому для него важным представляется анализ конкретного положения России на пути модерна. Иноземцев определяет следующие главные признаки неудач российской модернизации:

• высокий уровень коррупции,
• социальный патронаж,
• управление, осуществляемое не-специалистами.

Важно и то, что 47% дохода России поступает от продажи сырья (как говорят американцы, все яйца в одной корзине). Необходима разнородность отраслей, на которые можно положиться.

Обратимся к классикам. Макс Вебер писал о том, что современный капитализм нельзя объяснить только человеческим хищничеством. В этом случае нужно было бы признать, что капитализм вечен, поскольку человек издавна был алчен. Капиталистические отношения в той или иной форме существовали всегда. По Максу Веберу, причиной развития капитализма явился культурный переворот, который проявился с возникновением рационализма. Но и здесь произошли некоторые изменения с течением времени. Раньше капитализм гонялся только за прибылью, современный капитализм занят долгосрочным  планированием. Он хочет систематического роста доходов.

Я размышлял над тем, что является основной причиной упадка советской системы. Я думаю, что советская система модернизации была выстроена в противовес старой системе капитализма, в которой основным стимулом являлось получение максимальной выгоды здесь и сейчас. Поэтому Советский Союз «гонялся за убежавшим зайцем».

• Соревнование между советской промышленностью и западной могло продолжаться еще долго, но советская система не могла бороться с тем, что начался переход от общества производителей к  обществу потребления (логика торговли стала преобладающей и пришла на смену логике производителей).
• Начался интенсивный процесс индивидуализации общества.

Эти две перемены привели к серьезным трансформациям в сфере человеческих отношений.

• На смену метода принуждения извне пришел метод соблазна, обольщения. Вместо подталкивания людей к действию через угрозы, теперь стали использоваться иные стимулы, базирующиеся на увеличении привлекательности.
• Новые способы измерения благосостояния целых обществ сейчас измеряются не количеством произведенных вещей на душу населения, а количеством денег, которые переходят из рук в руки, то есть количеством сделок, покупок и продаж. В эпоху «текучего модерна» оценивает не производитель, а потребитель.

Поэтому я понимаю, что Россия переживет сейчас очень непростые времена, когда количество перемен не поддается счету, а их глубина потрясает.

Французский историк Фернан Бродель утверждает, что развитие капитализма породило появление новых общественных типов: «Неподкупный судья», «Честный купец», «Бескорыстный общественник». Без новых социальных типов такого рода само появление современного капитализма было бы немыслимо. В России пока таких типов нет как массового явления.

Я прочитал один из независимых докладов, который был выпущен в 2009 году группой российских экспертов. Некоторые замечания вполне правильны: «Россия должна развиться на обломках прошлых модернизаций», «необходима неоиндустриализация, потому что без индустриальной базы невозможна модернизация». Но авторы не заметили и не сделали упор на переходе от общества производителей к обществу потребления. Их аргументация строится на основе идей Модерна, а не «текучего модерна». Иными словами, эксперты опять пытаются догнать «убежавшего зайца». В связи с этим внимание авторов концентрируется на административной системе, массовой армии (в современных государствах она заменена профессиональной армией), системе исполнения наказаний, дисциплинарном подходе к организации человеческой работы, институционализации науки (хотя все изобретатели идут по пути освобождения от институционализации науки).

Времена изменились, культура постмодерна также изменились. Один из элементов современной культурной революции – это изменение морфологии человеческих взаимоотношений, который я бы охарактеризовал как переход от структурного способа организации к системе организации по принципу роя. Структура ограничивает, требует повторяемости, рутинности. Рой – принципиально иная структура. Она не предполагает четкого и директивного распределения ролей, здесь существуют свои разведчики и свои искатели. В рое имеются разные способы действий – от принуждения до соблазна и обольщения. Главный секрет успеха роя – стремление к движению. И если структурный способ организации отношений преобладает в стабильных условиях, то рой преобладает в условиях неопределенности, а ведь именно в таких условиях мы и живем.

Все это не только приводит к столкновению разных людей и государств, но и обусловливает переход к совершенно иному типу общественного поведения. А новый тип общественного поведения приводит к необходимости создания новой системы типизации поведения, новых образов времени… Задача очень трудная.

Мы живем в глобальном мире. Я не думаю, что у нас есть выбор. Все взаимосвязано. Мы все зависим друг от друга.

Россия в очень выгодном положении, она соединяет две разные цивилизации, может многое заимствовать у соседей. Но, к сожалению, современная глобализация негативна – идет взаимное притяжение сил без учета интересов национальных государств. Эти силы – капитал, торговля, криминал – уничтожают ортодоксальные способы сдерживания, которые есть у национальных государств. Мы только ожидаем появления положительных сторон глобализации. Мы ждем создания представительства всех жителей, которое смогло бы контролировать все те силы, которые ответственны за существующие негативные тенденции.

Природа неподвижности российского общества

Самюэль Грин

Можно ли рассчитывать, что социальные процессы, идущие в России, в перспективе создадут спрос на создание сообществ и окажут влияние на эволюцию российского государства?

Введение

Поразительно, до какой степени современные дискуссии о России обходят стороной проблемы российского общества [1]. Конечно, это справедливо не для всех и не всегда – нельзя сказать, что общественный фактор отсутствует во всех без исключения работах. В частности, историки культуры уже давно изучают эволюцию институтов, которые лежат в основе социальных отношений, – что в этой сфере подверглось радикальному демонтажу, а что частично сохранилось. Кроме того, распад Советского Союза вызвал новую волну интереса к давно известным проблемам российского общества. Однако трудности постсоветского развития и провал «демократизации» в России побудили многих изъять общество из целостной картины. Общественные факторы, которые, возможно, стали причиной возвращения России к авторитарной системе, казались полностью предопределенными; считалось, что они являются настолько естественным следствием всего исторического пути, что социологи зачастую их просто игнорировали. Вместо этого они предпочитали анализировать либо действия конкретных лиц, либо роль формальных политических институтов в настоящем и в прошлом. Даже традиционный вывод о якобы слабом социальном капитале россиян и общем дефиците доверия обычно строится не на представлении о характере общества как такового; куда чаще низкий уровень социального капитала объясняют политическим выбором, который в определенные моменты совершали элиты, главным образом, в течение ХХ столетия.

Я не буду обсуждать вопрос о причине подобных дисциплинарных и методологических предпочтений: являются ли они продуктом чисто интеллектуального выбора или продиктованы соображениями политической корректности. Множество социологических исследований последних лет, выполненных в России или ей посвященных, превосходны и весьма информативны. Я бы не стал также утверждать, что российскому обществу не уделяют (или уделяют недостаточно) внимания; социологи и антропологи разных направлений по-прежнему пишут очень интересные работы. Но мода на политическую науку и политэкономию означает, что в более широком контексте исследований России общество почти неизбежно становится зависимой переменной. Безусловно, политика и экономика влияют на социум. Однако в данной работе я ставлю перед собой задачу показать, что и социальные факторы могут оказывать воздействие на политику.

На первый взгляд это кажется достаточно очевидным. Переход экономического недовольства в политическую мобилизацию в Пикалёво, Забайкальске и других моногородах, а также в крупных городах, включая Владивосток и Калининград, вынудили российское правительство реагировать – действуя где-то путем кооптации, а где-то путем подавления, – хотя, по всей видимости, оно предпочло бы оставаться в стороне. Результаты региональных выборов осенью 2009 года – еще одно свидетельство того, что нельзя ожидать от населения полной политической поддержки, если правительство не выполняет взятые на себя экономические обязательства. Однако эти выборы имели еще один, возможно еще более важный результат. Они показали, что значительная доля, если не большинство, населения «голосует» за сохранение существующей системы, даже если она не слишком хорошо функционирует. Наконец, новая волна движения автомобилистов – с новой тактикой и новым руководством, но с теми же самыми требованиями – демонстрирует способность российского общества порождать и поддерживать низовые движения и даже задавать устойчивую повестку дня – по крайней мере, по некоторым вопросам. Все это противоречит тому, что мы вроде бы знаем о состоянии социального капитала и доверия.

Но эти примеры слишком очевидны. Вопрос, который я хочу здесь рассмотреть, можно сформулировать так: идут ли сейчас в России какие-либо фундаментальные социальные процессы, которые могли бы воздействовать на эволюцию российского государства, и если да, то как это могло бы проявиться в ближайшие десять лет? Ниже я в общих чертах обрисую «четыре с половиной», на мой взгляд, важнейших феномена, а затем представлю два основных возможных сценария развития. Один из них инерционный (но не статичный!), предусматривающий продолжение нынешних тенденций, а другой предполагает некоторые важные изменения, которые могут в перспективе ближайшего десятилетия создать возможность для развития общества и отношений между обществом и государством по нормативно «более оптимистическому» пути.

«Четыре с половиной» ключевых социальных феномена

Прежде чем приступить к рассмотрению тех «четырех с половиной» важнейших социальных феноменов, которые, как я утверждаю, будут формировать будущее России, я хотел бы изложить два базовых тезиса, на которых строится мое понимание российского общества. Первый касается деинституционализации: Россия не то чтобы вовсе не имеет социальных институтов, но – близко к этому. Здесь я исхожу из социологического определения института как совокупности укорененных правил и норм, управляющих поведением людей или групп людей, которая позволяет с достаточной точностью предсказывать реакцию на то или иное воздействие. Поэтому, говоря, что в России практически отсутствуют институты, я не рассматриваю все те бесчисленные учреждения, которые существуют на бумаге, располагаются в солидных зданиях и обеспечены бюджетами различной степени щедрости. Напротив, я подчеркиваю тот факт, что ни один из этих «бумажных» институтов – будь то право в целом, государственный аппарат, система высшего образования или Русская православная церковь – не позволяет российским гражданам с достаточной точностью прогнозировать, как будет происходить то или иное конкретное социальное взаимодействие или взаимодействие между обществом и государством. Кроме того, за частичным исключением Северного Кавказа и других давно сложившихся этнических сообществ в Поволжье и на Урале, в Сибири и на Крайнем Севере, советский строй, а также тяжелые процессы, сопровождавшие ранний период посткоммунистического развития, привели к разрушению каких бы то ни было «горизонтальных» социальных институтов, существовавших в прошлом – религиозных, этнических, племенных, региональных, кланово-семейных и иных.

Второй тезис вытекает из первого: в деинституционализированной среде очень высоко ценится определенность, и баланс между определенностью и неопределенностью становится важнейшей ценностью при любом социальном взаимодействии. Это увеличивает относительное доверие к тем людям, которых можно считать нашими, или своими, и снижает доверие к тем, которые могут восприниматься как чужие, другие (при этом общий ресурс доверия может оставаться практически неизменным). Тому, кто в силу своего статуса или положения может генерировать неопределенность и управлять ею, это обеспечивает огромную власть [2]. В результате катастрофически снижается желание рисковать.

Этот последний тезис относительно риска напрямую выводит нас к первому из «четырех с половиной» ключевых феноменов. В рассуждениях о российской политике (и особенно о российском гражданском обществе и гражданских движениях) весьма популярен миф о том, что россияне пассивны. Это неверно: россияне агрессивно неподвижны. Это вполне содержательное различие. Пассивных людей может быть трудно увлечь, но их можно относительно легко подтолкнуть. Агрессивно неподвижных людей трудно сдвинуть с места в принципе, именно потому, что их неподвижность является рационально обоснованной стратегией. В среде, где отсутствуют социальные институты, мало (или даже вообще нет) проторенных и воспроизводимых путей к успеху. Поэтому относительные комфорт и благополучие, которых может достичь российский гражданин, являются результатом исключительного, уникального стечения обстоятельств, связанного только со способностью данного человека справиться с окружающей ее (или его) неопределенностью. (Порядок местоимения здесь не случаен; женщины в России в среднем значительно лучше справляются с обстоятельствами, чем мужчины.) В этих условиях любые перемены таят в себе угрозу разрушить достигнутое – тогда придется вновь начинать все сначала и заново преодолевать неопределенность, а это совершенно непривлекательная перспектива. Описанная картина верна и на микро- и на макроуровне. Жители умирающих городов, таких как Пикалёво, не хотят уезжать не потому, что надеются на улучшение, а потому, что у них нет никакой уверенности, что они смогут сориентироваться в новом хитросплетении бюрократических и иных формальных и неформальных отношений на новом месте. Точно так же российские граждане выступают против реформ, направленных на либерализацию и демократизацию, не потому, что им по душе монополизированная политика и экономика, которая имеет место сегодня. Причина в том, что любые масштабные изменения грозят им утратой уже имеющихся достижений, которые зиждутся на очень хрупких, неглубоких основаниях.

Второй феномен — это специфическая форма «ресурсного проклятия», характерная для России: вместо прямой подпитки репрессивного режима (вариант Мьянмы) или авторитарного популизма (вариант Венесуэлы), в России изобилие природных ресурсов и связанных с ними рентных потоков служит своего рода буфером. Благодаря рентным потокам власти и население могут сосуществовать друг с другом, находясь в состоянии взаимно приемлемого «развода», который пришел на смену семи десятилетиям чрезмерно близких отношений. Часто говорят, что в эру Путина «социальный контракт» в России по умолчанию состоит в том, что население в обмен на экономический рост соглашается не вмешиваться в политику. Я бы немного изменил эту формулировку: молчаливый социальный контракт, если таковой существует, предоставляет обеим сторонам максимальную автономию при условии, что ни одна из них всерьез не посягает на интересы и комфорт другой стороны. Эта в принципе непрочная договоренность напоминает развод по-советски, когда разведенные супруги были вынуждены жить в одной квартире: в таких условиях трения неизбежны. Нефть, газ и связанный с ними экономический рост отчасти их смягчают, но степень отчуждения друг от друга все же имеет свои пределы. Необходимость функционирования в общем пространстве наиболее очевидна на российских дорогах, где представители элиты и обычные граждане оказываются по разные стороны почти институциализированного беззакония: для элиты не существует никаких запретов, а обычным людям некуда обратиться за защитой.

Третий феномен – это нарастание взаимного раздражения. Чем больше элита и не-элита кристаллизуются и защищают свои собственные индивидуальные достижения – будь то бронированный автомобиль и кортеж сопровождения или скромный участок земли (за высоким забором), – тем ближе неизбежный конфликт. Упрочение частного пространства в ущерб общественному, то, что Майкл Буравой назвал «инволюцией», помогло людям преодолеть тяготы переходного периода, но по мере того, как жизнь в России вошла в новую «норму» и аппетиты снова стали расти, началась ползучая приватизация общего достояния [3]. Это не только дороги, которые, по-видимому, превратились в частные владения элиты (иногда вместе с жизнями тех, кто на них находится). Московские тротуары и дворы непрерывно «приватизируются»: всякий, кому понадобилось припарковать автомобиль, относится к ним как к своей собственности. Общественные природные заповедники превращаются в частные охотничьи угодья любого лица, имеющего в своем распоряжении вертолет, а леса страны захламлены мусором от бесчисленных пикников, как будто сам лес является предметом одноразового пользования. Оттого что в общих социальных пространствах России неуклонно распространяются правила элитного и массового частного поведения, все участники этого процесса испытывают раздражение, поскольку каждый из них видит, что другие поступают так же, как он, но при этом их поведение противоречит его личным интересам. Естественной реакцией на это является попытка распространить – при наличии соответствующих возможностей – действие декларируемых (но не соблюдаемых) социальных норм на других. Однако в отсутствие действующих социальных и социально-политических институтов подобная попытка обречена на неудачу и может лишь усугубить раздражение.

Четвертый феномен – это относительно новый механизм преодоления феноменов 2 и 3, который я бы назвал «индивидуальной модернизацией». Процесс глобализации (под которым я подразумеваю не столько торговую и экономическую взаимозависимость, сколько формирование глобальных коммуникаций и глобальной культуры) открывает возможности, которые были недоступны диссидентам советской эпохи. Конечно, получение доступа во внешний мир с помощью запретных радиопередач или чтения самиздата играло важную роль в противостоянии советскому режиму и формировании автономного морального пространства вне его идеологических границ, даже при том, что сами люди оставались в его географических пределах. Но отмена цензуры, открытие границ и все более широкая доступность Интернета и других коммуникационных технологий привели к тому, что в современной России стремительно развиваются индивидуальные стратегии формирования идентичности. В Москве, и не только здесь, можно найти приверженцев любых веяний моды, направлений научной мысли, политических и социальных пристрастий и экономических идей, существующих в мире в целом. Молодые, образованные, динамичные и мобильные россияне, как и многие их соотечественники постарше, чувствуют себя частью глобальной среды, пожалуй, не в меньшей степени, чем локальной. Так же обстоит дело и во многих других странах, но в российском контексте деинституционализации, взаимного отчуждения государства и общества и постоянных напряжений в общественном пространстве это приобретает особое значение: оставаясь физически в России, россияне могут социально, политически и интеллектуально действовать вне российского пространства. Последствия этого противоречивы. С одной стороны, это открывает возможности чрезвычайно широкой либерализации для значительного числа самых продвинутых представителей страны. Но с другой стороны, в результате значительно снижается вероятность того, что эти самые, наиболее продвинутые граждане захотят приложить усилия и внести свой личный вклад в дело модернизации социального пространства в собственной стране.

Наконец, есть еще «полфеномена», который располагается где-то между только что описанными феноменами 3 и 4, и заключается он в том, что, несмотря на все недостатки нынешней системы социальных и политических отношений, у нее есть свои сторонники. Речь идет не только об элите и близких к ней людях, которые максимизируют выгоду из своего положения, систематически генерируя неопределенность и манипулируя ею. Даже те, кто ничего не выигрывает от «социального контракта», способствуют сохранению нынешней системы отношений. Свидетельством тому может служить, например, обращение группы учителей из подмосковного Воскресенска к президенту Дмитрию Медведеву в июне 2010 года. Учителя, которые были членами избирательных комиссий во время муниципальных выборов в октябре 2009-го, оказались в центре расследования фальсификации результатов этих выборов. По их собственному признанию, они действительно участвовали в фальсификации. Но в своем письме учителя просили Медведева не устранить допущенные нарушения, а вмешаться с тем, чтобы избавить их от судебного преследования. Говоря о сотнях тысяч обычных россиян, которые, как и учителя из Воскресенска, помогли сфальсифицировать результаты выборов 2009 года, правозащитник Сергей Ковалёв сказал: «Ложь перестала быть средством обмана. Ложь теперь некоторый ритуал. Ритуал верности, патриотизма, если хотите» [4]. Возможно, это преувеличение: вряд ли учителя из Воскресенска действовали исходя из высокого патриотизма; более вероятно, что за отказ от сотрудничества им пригрозили увольнением или как минимум уменьшением оплаты. Но очевидно, что вместо того, чтобы попытаться защитить свои интересы, сотрудничая со следствием в деле установления истины, они предпочли искать спасение во лжи. Тут мы имеем дело с более глубокой степенью кооптации, чем у тех, кто вступает в ряды «Наших» или других прокремлевских молодежных объединений за поездку на Селигер или оплату мобильной связи. Эти молодые люди руководствуются сиюминутным интересом, тогда как у учителей – это продуманный расчет.

Как политика вырастает из общества

Когда мы говорим о государствах и обществах (а значит, и о политике), мы чаще всего подразумеваем стандартное веберовское определение государства, главным элементом которого является монополизация легитимного насилия. В этой трактовке государство почти всегда выступает как активная сторона, стремящаяся установить и максимизировать свою власть, в то время как функция общества сводится в лучшем случае к сопротивлению этой власти или, напротив, к согласию с ней. Иными словами, общество легитимирует монополию государства на силовое принуждение. Толкотт Парсонс, предложивший «системный» подход», идет несколько дальше: он пытается объяснить сложные взаимосвязи между политическими и общественными акторами и институтами, которые лежат в основе отношений между обществом и государством. Парсонс, однако, подвергся резкой критике за телеологическое допущение, будто некоторые системы уже развиты, а другие только развиваются, но при этом все траектории ведут к одной и той же конечной точке (читай – западной системе).

В данной статье представлена несколько иная концепция, предложенная Джоэлом Мигдалом, под названием «Государство в обществе». Мигдал исходит из того, что государство, вообще говоря, вырастает из общества и является производной от того самого общества, которым оно претендует управлять. Мигдал делает акцент на «процессах продолжающейся борьбы между изменчивыми коалициями вокруг правил повседневного поведения»:

«Эти процессы определяют, как общества и государства вырабатывают и закрепляют различные способы структурирования повседневной жизни – они формируют характер правил, которые управляют человеческим поведением; кому они приносят пользу, а кого ставят в невыгодное положение; какого рода элементы объединяют людей, а какие их разделяют, что общего в представлениях людей об их отношениях с другими и об их месте в мире. Эти же процессы определяют то, каким образом ставятся под сомнение и изменяются правила и модели доминирования и подчинения.» [5]

Мигдал, в свою очередь, во многом опирается на концепцию сообщества, выдвинутую Эдвардом Шилзом. Шилз, в частности, пишет:

«Сообщество – это не просто группа конкретных частных лиц; если смотреть глубже, это группа лиц, обретающих свою значимость постольку, поскольку они воплощают ценности, которые коренятся вне пределов личностей, и соблюдают стандарты и правила, благодаря которым они обретают свое достоинство.» [6]

По Мигдалу, именно этот процесс создания сообществ в конечном счете и лежит в основе формирования государств. Определяющие аспекты этих взаимодействий особенно заметны в условиях быстрых социальных, политических и экономических изменений, как, например, в случае России. Можно ожидать, что гражданам (как индивидуально, так и коллективно) в такой среде будет трудно сформировать некие общие правила поведения и, следовательно, общие ценности, которые приводят к образованию сообщества. Мигдал пишет:

«Когда среда фрагментированна и в ней много непроясненного, людям приходится реагировать на ограничения и возможности, создаваемые не одной, но сразу многими организациями. Некоторые из этих организаций мирно сосуществуют друг с другом, другие активно борются за то, какими именно должны быть правила игры. Таким образом, люди живут в разных социальных мирах, часто не связанных между собой, и сталкиваются с тем, что разные организации предлагают противоречащие друг другу ценности и способы поведения. Модели, которые предполагают наличие некоей фундаментальной общности, лежащей в основе действий, чувств и мыслей, не годятся для объяснения разнообразия стратегий, используемых теми, кто вынужден функционировать в условиях таких гетерогенных организационных структур.» [7]

Описанные выше «четыре с половиной» феномена показывают, как эта дилемма реализуется в России. С разрушением общественного пространства, сглаживанием иерархий, определявших взаимодействия в советскую эпоху, и демонтажом институтов, которые обеспечивали определенность социальной жизни в СССР, граждане из всех социальных слоев ушли из общественного пространства, укрепили свои частные пространства, а затем включились в приватизацию общего достояния. Эта поразительная девальвация «со-общности» постоянно усугубляется, поскольку показывает всем участникам, что их стратегии оправданны и корректны – именно в силу того, что стратегии всех остальных, с одной стороны, не отличаются от твоих собственных (поскольку все они порождены индивидуализмом), а с другой – несут в себе угрозу (поскольку отрицают коллективное).

Но это не означает, что у россиян нет никаких ценностей. С исчезновением массовых социальных институтов граждане и элиты в равной мере повернулись к тем из них, что еще продолжали существовать. Так, частные связи, семейные, дружеские, клановые, этнические и чиновные общности являются более ценными, чем другие институты, в частности, правовые, которые могли бы продвигать более универсальные ценности. Превосходный пример таких процессов приводится в антропологическом исследовании Дэвида Андерсона. На материале изучения некоего сообщества, расположенного в сибирской глуши, Андерсон обнаружил «многочисленные примеры институтов, которые по-настоящему связывают гражданские, политические и экономические интересы». Ему удалось их найти в значительной степени потому, что он основывался не на формальных «дифференцированных» категориях, которые фигурируют в основной массе работ по гражданскому обществу, а скорее наблюдал повседневную жизнь избранного им населенного пункта [8]. Эти институты, однако, весьма специфичны и соответствуют либо этническим особенностям, либо уникальным местным экономическим и социальным условиям. Таким образом, проблема России состоит в том, чтобы каким-то образом собрать воедино доверие, генерируемое такими институтами, и облечь его в формы, которые можно распространять и воспроизводить на общенациональном уровне.

Можно утверждать (и подобные утверждения делались ранее), что расширить масштабы доверия не удается из-за проблемы с ценностями, иными словами, причина заключена в особенностях культуры. Это, в свою очередь, означало бы, что проблема дефицита доверия связана не с нынешней политической системой, а уходит корнями гораздо глубже. Поскольку задача этой статьи состоит в том, чтобы представить себе – пусть и очень приблизительно – картину будущего, мы должны проанализировать утверждение, что будущее определяется прошлым. Наиболее систематическая аргументация в пользу того, что развитие России определяется предшествующей исторической траекторией (path dependency), была предложена Олегом Хархординым, Юрием Афанасьевым и Ричардом Пайпсом. Независимо друг от друга они утверждают, что православная церковь и абсолютистские и патримониальные модели социальных взаимодействий «уходят корнями в неспособность российской государственности развиваться от частного к общественным институтам» (так пишет Пайпс) и, таким образом, порождают не консолидацию общества, а, по выражению Хархордина, диффузию гражданской жизни. Относительно источника таких «архаичных» тенденций идут споры; например, Хархордин и некоторые другие полагают, что доминирование старого есть результат провала нового, в то время как Афанасьев утверждает, что новое терпит неудачу именно из-за того, что старое оказывается сильнее и продолжает доминировать. Но именно из-за этого фундаментального и неустранимого разногласия аргументация «исторического пути» не представляет (или почти не представляет) ценности для объяснения идущих в России процессов. Когда сегодняшние россияне сталкиваются с проблемами социальных взаимодействий, они имеют дело одновременно и с господством старого, и провалом нового, и при этом одно невозможно отделить от другого. Таким образом, если мы хотим понять, что именно оказывает влияние на принятие решений в сфере социальных взаимодействий, то надо иметь в виду, что ни одно из этих явлений не служит причиной другого. Иными словами, российские граждане в своих решениях неизбежно исходят из факторов, действующих здесь и сейчас, и получается так, что именно эта сиюминутность придает смысл прошлому и формирует будущее.

Понятие сиюминутности, разумеется, является ключевым в теории игр. Эта теория моделирует поведение человека в социальных условиях, вынуждающих его быстро находить разрешение возникающих перед ним дилемм на основе однозначной оценки прошлого опыта и будущих последствий. Маргарет Леви, применяющая теорию игр к изучению политических процессов, использует ее понятийный аппарат для анализа отношений между обществом и государством. Леви утверждает, что, сталкиваясь с требованиями государства, граждане реализуют так называемое «условное согласие» (contingent consent), которое, в нашем толковании, представляет собой отражение правил, установленных или принятых обществами. Склонность к согласию, в трактовке Леви, усиливается пропорционально тому, насколько «граждане чувствуют, что правительство заслуживает доверия», «доле других соглашающихся граждан» и способности «граждан получать информацию, подтверждающую» два предшествующих фактора [9].

Следуя Леви, Чарльз Тилли задается вопросом: «как члены доверительных сетей (trust network) защищают себя и свои ресурсы от разграбления». Этот вопрос особенно актуален для России, где рейдерство стало доминирующей стратегией некоторых элитных групп. Ответ он находит путем широкого сравнительного исследования – защиту обеспечивает сочетание трех стратегий: «стратегия скрытности укрепляет границу между “своими” и посторонними путем утаивания и обмана. Стратегия отношений клиент-патрон строится на покровительстве некоего обладающего властью патрона, который обеспечивает, обычно за весьма приличную мзду, защиту от других потенциальных грабителей. Притворство предполагает некоторый, минимально необходимый уровень согласия с требованиями и инструкциями правителей, чтобы избежать жесткого контроля и экспроприации» [10].

По сути, все эти стратегии представляют собой бегство от политики, потому что в системе, где они практикуются, политика – это игры хищников. Иными словами, то, что мы наблюдаем в России, можно интерпретировать как естественную реакцию и на правила поведения, работающие против сообщества и способствующие авторитаризму, и на способы реализации этого авторитарного правления. В таких условиях демократизация может быть описана как реинтеграция граждан в политику путем восстановления значимого политического сообщества:

«В той степени, в которой люди встраивают свои доверительные сети в публичную политику, они начинают хотя бы отчасти рассчитывать на эффективность государственного управления для поддержания этих сетей. Они также получают влияние, как индивидуальное, так и коллективное, благодаря своему участию в доверительных сетях, которые, в свою очередь, опосредуют связи с государством…У них возникает постоянная заинтересованность в качестве государственного управления. Ставки в политической игре приобретают ценность. Уплата налогов, покупка государственных ценных бумаг, передача частной информации официальным органам, возможность рассчитывать на получение от государства законных льгот, предоставление государству права рекрутировать членов сообщества на военную службу – все это закрепляет заинтересованность в качественной работе государства и стимулирует активное участие в переговорах об условиях исполнения государственных обязательств.» [11].

Итак, предположение, будто правила выводятся из ценностей, на которое опираются многие приверженцы нормативной и «исторический» теории, на наш взгляд, является ошибочным. На самом деле все наоборот: правила пишутся для того, чтобы сделать взаимодействие людей более эффективным и предсказуемым (по крайней мере, для тех, кто пишет правила). Со временем, когда они оказываются достаточно выгодными для достаточно большой (или достаточно влиятельной) группы людей в сообществе, они трансформируются в ценности.

Заключительный раздел данной статьи мы посвятим обсуждению вопроса о том, какие факторы в России могли бы способствовать переходу от господства индивидуального к коллективным ценностям.

Россия-2020: сценарии будущего

Если смотреть из той точки, в которой мы находимся сегодня, будущее развитие может происходить по одному из двух сценариев. Первый – инерционный, в рамках которого нынешние тенденции будут продолжать действовать, пока не приведут к открытому кризису; и второй, который предусматривает изменение некоторых ключевых факторов и движение по более оптимистическому пути. Я начну с первого, который буду считать базовым. Слово «инерционный», однако, не означает «статичный»: социальные процессы не могут просто стоять на месте, и невозможно себе представить, чтобы в ближайшие десять лет не произошло никаких изменений. Скорее всего, изменения будут, и даже существенные.

В рамках инерционного сценария сохраняются все описанные выше феномены: агрессивная неподвижность, отчуждение между государством и обществом, нарастание социальных трений, рост индивидуальной модернизации и наличие консервативного электората, готового отстаивать статус-кво. По мере того, как ретроградный государственный аппарат будет становиться все менее эффективным, а сохранение политической и экономической монополии сведет и без того низкий экономический рост почти к нулю, социальные трения будут усугубляться, и государству станет все труднее поддерживать удобное для него состояние отчуждения от собственных граждан.

В какой-то мере мы уже сейчас можем наблюдать развертывание этого сценария. В националистических протестах, вспыхнувших в Москве в декабре 2010 года, проявились практически все феномены, описанные выше. На Манежной площади собрались сотни и тысячи протестующих, среди которых многие ощущают себя жертвами маргинализации и относительной обездоленности, поскольку экономическое процветание, столь явно бросающееся в глаза в столице, для них остается недоступным. Они яростно выдвинулись в общественное пространство, заявляя свое право на долю в общем достоянии. Власти их полностью проигнорировали. Президент Дмитрий Медведев сначала сообщил в Твиттере о своих впечатлениях в связи с концертом Элтона Джона и только потом упомянул о волнениях в центре столицы, добавив расплывчатое обещание, что виновные будут наказаны. Премьер-министр Владимир Путин в течение нескольких дней практически хранил молчание по этому поводу. Однако в конце концов власти все-таки не смогли остаться на позициях самоустранения: против протестующих были использованы силы ОМОНа и предприняты политические действия.

Однако из происшедших событий можно сделать и более широкий вывод: общее достояние, как и природа, не терпит пустоты. Люди, будь то обычные граждане или элита, могут временно пребывать в заблуждении, будто территория, расположенная между их частными пространствами, – улицы, по которым они ездят, метро, которым они пользуются, площади, по которым они прогуливаются, – пустая, безвоздушная и беззвучная, но на самом деле это не так. Появление протестующих на улицах и в метро, повсеместная, но обычно невидимая угроза насилия и персонального ущерба, вкупе с отсутствием доверия к источникам информации, на какое-то время превратили общественное пространство в джунгли, в дикое поле, где жизнь по-гоббсовски «мерзкая, жестокая и короткая». И пока сами протестующие не разошлись по домам, ни у кого – ни у общества, ни у государства – не оказалось ресурсов, необходимых для восстановления порядка.

Вернемся к сценарию: нарастание напряженности в конечном счете подталкивает государство к тому, чтобы более активно выстраивать отношения с обществом – сначала устанавливая правила для защиты привилегий элиты, а потом регулируя социальные отношения, чтобы поддерживать стабильность. Но поскольку внутри самого государства ничто не меняется – активный консервативный электорат достаточно силен, чтобы преодолеть любое давление со стороны более творческих и предприимчивых социальных групп, чьи политические связи с Россией становятся все слабее, – в результате происходит не деприватизация, а реприватизация общего пространства. Таким образом, люди, не относящиеся к элите, сначала, во имя гармонии и стабильности, выталкиваются из общего пространства, а затем постепенно оказываются от него полностью отрезаны, поскольку «захваченное» государство перераспределяет выгоды от общественного пространства в пользу элиты.

Но разве нельзя представить себе, что российские граждане, видя, как общее пространство все в большей степени оккупируется элитой, в конце концов начнут действовать и потребуют изменений, как это сделали тунисцы и египтяне в январе-феврале 2011 года? Теоретически – можно. Неспособность россиян (а в действительности – граждан слаборазвитых стран во всем мире) осознать «достаточную» ценность общего достояния часто объясняется бедностью, которая в теории побуждает человека ставить частные материальные интересы выше универсальных и эфемерных. К сожалению, бедность (или более широко – обездоленность) в России и ее воздействие на участие граждан в политике изучены недостаточно; для обоснованных выводов не хватает точных научных данных. Однако исследование, проведенное в Индии, показало, что нет прямой корреляции между бедностью и отсутствием спроса на демократию, а также уровнем «политической эффективности и… участия в политике». Зато имеет место значимая корреляция спроса на демократию с уровнями образования, информированности, социального капитала и доступа к политическому участию, чиновникам, органам власти и институтам власти. Аналогичные результаты были получены в странах Африки и других частях Южной Азии [12]. События начала 2011 года в Северной Африке подтверждают достоверность этих результатов.

Однако все не так просто. Восстание снизу вызовет реакцию сверху. Действительно, как утверждает Адам Пшеворский, проблема соотношения бедности и демократии – это не проблема бедных, а проблема богатых:

«Все более широкое политическое участие бедных представляет угрозу для демократии только в ситуациях, когда элиты, опасаясь радикального перераспределения благ, склоняются к отказу от демократии. Для самих бедных демократия, возможно, единственное эффективное средство для получения желаемого. Однако если они действуют слишком решительно, они могут потерять даже этот шанс.» [13]

Ситуация, которая сложилась в России, почти в точности соответствует описанию Пшеворского. Можно ожидать, что медленно развивающийся кризис будет способствовать расколу элит: те группы, которые в меньшей степени уверены в будущем, будут либо выходить из системы, либо добиваться постепенных изменений, подобно тому, как это делало так называемое «поколение шестидесятников» в СССР, сначала воодушевленное хрущёвской оттепелью, а затем разочарованное брежневским застоем. Но подобные вялотекущие политические процессы с точки зрения масс будут выглядеть как инерция (что, в общем, соответствует действительности), и в случае массового протестного движения его участники не станут делать различий между более и менее консервативными членами старой гвардии (в 1990-е годы российское общество уже попыталось провести такое различие, но сегодня подавляющее большинство россиян твердо убеждено, что это было совершенно бессмысленно). В результате элита снова консолидируется (возможно, за вычетом ее незначительной части, которая дезертирует с корабля) для защиты своего статуса и привилегий и для противостояния мобилизованным группам общества, исход которого предсказать очень трудно.

Таким образом, данный сценарий представляет собой доведенное до предела отчуждение, с последующим конфликтом и втягиванием государства в бесполезное и контрпродуктивное авторитарное взаимодействие с обществом. В результате к 2020 году Россия превращается в сильно раздробленное политическое и социальное пространство с застойной экономикой и крайне низким уровнем идентификации россиян с государством, гражданами которого они формально являются. Но из-за вышеупомянутой агрессивной неподвижности как масс, так и элиты единственный путь выхода из этой ситуации пролегает через глубокий и длительный кризис: для того, чтобы изменение показалось желанной перспективой, удар по индивидуальному благополучию граждан должен быть сокрушительным. Однако поскольку изменения будут происходить в атмосфере политического отчуждения, отсутствия подлинной общественной сферы и отсутствия легитимных и укорененных горизонтальных социальных институтов, вероятность того, что перемены окажутся демократическими, очень мала.

Второй, более «оптимистический» сценарий тоже исходит из того, что все «четыре с половиной» ключевых социальных феномена остаются без изменения, но с одним решающим отличием. В начале второго десятилетия ХХI века, скажем, в 2011-м или в 2012 году, российское правительство, столкнувшись с нарастанием социального (а в действительности внутриэлитного) напряжения на фоне безуспешных попыток добиться стабильного роста экономики, возьмет курс на максимальную экономическую интеграцию с Западом, особенно с Европейским союзом, и ЕС пойдет ей навстречу. Россия вступит во Всемирную торговую организацию, заключит с ЕС договор о свободе инвестиций и торговли, отменит визы для граждан ЕС, а ее граждане получат право ездить без виз в Европу. Со временем все большее число российских граждан станет использовать обретенный беспрепятственный доступ в европейское пространство и формировать институционализованные отношения и стратегии для обучения, предпринимательства, инвестиций, а также для других целей, тем самым компенсируя отсутствие институтов в собственной стране.

Люди, стремящиеся к активной деятельности в самых разных сферах, будь то бизнес, образование, научные исследования и даже государственное управление, не испытывают недостатка в хороших идеях. Чего им действительно не хватает, так это институциональной среды, в которой вложение капитала в осуществление этих идей в самой России было бы перспективным делом. Этот «дефицит» не компенсируется поддержкой проекта «Сколково» и других официальных проектов «модернизации». Нет никаких оснований полагать, что новые институты, созданные в России под лозунгом модернизации, будут по своей сути отличаться от тех, что уже существуют – и допускают извращение законов и манипулирование ими, наделяя чиновников практически неограниченной властью и лишая гражданских прав обычных россиян.

До сих пор проблема «демократизации» России рассматривалась, главным образом, с точки зрения того, кто может стать потенциальным стейкхолдером новых институтов и как можно попытаться мобилизовать их для преобразования существующих институтов. Недостаток этой концепции состоит в игнорировании важнейшего факта: у существующих институтов уже есть свои собственные стейкхолдеры, которые, в отличие от потенциальных стейкхолдеров пока не созданных институтов, уже обладают значительной властью. Однако при снижении барьеров для индивидуальной интеграции россиян, живущих в России, в европейское институциональное пространство они могли бы становиться стейкхолдерами европейских институтов. Некоторые россияне уже сейчас обращаются в лондонские суды для разрешения коммерческих споров и в Страсбургский суд для защиты своих прав. Российские бизнесмены активно пользуются европейской финансовой системой. Кроме того, и представители элиты, и другие достаточно обеспеченные граждане пользуются европейской инфраструктурой образования, здравоохранения и отдыха.

Конкретные формы в значительной степени будут зависеть от творческого потенциала тех, кто определяет политику Европы. Но если все большее число россиян, и прежде всего бизнесмены и ученые, обладающие возможностями для инициирования изменений дома, в России, получат преимущество в виде доступа к стабильным, удобным и простым в использовании европейским юридическим и другим институциональным структурам для поддержки капиталовложений в их собственные идеи и стратегии, это будет иметь два важных следствия внутри страны. Во-первых, благодаря этому представители среднего класса России, интегрированные в глобальный мир и имеющие широкие международные связи, смогут упрочить собственное благополучие и приобрести больше влияния (члены российской элиты России, интегрированные в глобальный мир, уже и так богаты и сильны) по сравнению с консервативным большинством. В результате это будет способствовать их постепенному выходу из описанного выше состояния агрессивной неподвижности. Важно, что интегрированные граждане таким образом получат для своего благополучия институциональную базу, которой не имеют неинтегрированные граждане, что позволит повысить привлекательность интеграции для других групп населения и указать реалистичный, достижимый и, что очень важно, институционализованный путь к достижению успеха.

Вторым важным следствием стала бы возможность привлечь больше внимания к упущенной выгоде, к тем потерям, которые эти самые интегрированные граждане несут из-за того, что в России отсутствуют эффективные институты. Даже в случае снижения барьеров для интеграции с Европой трансакционные издержки, связанные с использованием европейских институтов, все равно будут выше, чем при использовании аналогичных отечественных институтов – если бы они существовали в России. В результате стал бы расти запрос на институциональные реформы и гармонизацию институтов, причем эти требования не носили бы открыто политический характер, но могли бы возродить у россиян интерес к общему достоянию и, таким образом, к «со-бщности». Тем самым российские граждане увидели бы, что интерес к общественному благу разделяется многими.

Вкупе это могло бы привести к формированию консолидированной коалиции за перемены, которая стала бы постепенно втягивать ретроградное и сопротивляющееся (но не готовое к насильственным решениям) государство в модернизацию. Это будет трудная дорога, и к 2020 году она не будет пройдена, но если Россия и ее партнеры открыты для интеграции – и если мы откажемся от привычной логики, будто демократизация является необходимым условием интеграции, – инерцию, быть может, все-таки удастся преодолеть.

Ссылки и комментарии

[1] См., например, недавно опубликованный обширный коллективный труд: Democracy and Authoritarianism in the Postcommunist World / V. Bunce, M. McFaul, K. Stoner-Weiss (eds) (Cambridge Univ. Press, 2010), посвященный политическому транзиту: из 12-ти глав только в одной говорится собственно об обществе, да и в той, написанной Цветой Петровой, речь идет о Болгарии.

[2] На системный характер манипулирования соблюдением и несоблюдением правил обращает внимание Кирилл Рогов. См.: Рогов К. Режим мягких правовых ограничений: природа и последствия. 2010. 22 июля (http://www.inliberty.ru/blog/krogov/2471). Его анализ созвучен некоторым соображениям автора.

[3] Burawoy M., Krotov P., Lytkina T. Involution and destitution in capitalist Russia // Ethnography. Vol. 1. No. 1. July 2000. P. 43—69.

[4] Передача «Дым Отечества» на Радиостанции «Эхо Москвы» 22 декабря 2009 года. Стенограмму см.: http://www.echo.msk.ru/programs/smoke/642304-echo/

[5] Migdal J. State in Society. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2001. P. 11.

[6] Shils E. Center and Periphery: Essays in Macrosociology. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1975. P. 138. Цит. по: Migdal J. Op. cit. P. 6.

[7] Migdal J. Op. cit. P. 190.

[8] Anderson D. G. Bringing Civil Society to an Uncivilised Place // Civil Society: Challenging Western Models / C. Hann, E. Dunn (eds). L.: Routledge, 1996. P. 115.

[9] Levi M. Consent, Dissent, and Patriotism. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1997. P. 21. Цит. по: Tilly C. Trust and Rule. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2005. P. 19.

[10] Tilly C. Op. cit. P. 83—84.

[11] Ibid. P. 135.

[12] Krishna A. Do Poor People Care Less for Democracy? // Poverty, Participation, and Democracy / A. Krishna (ed.). Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2008. P. 92.

[13] Przeworski A. The Poor and the Viability of Democracy. // Poverty, Participation, and Democracy. P. 126.

Российская модернизация: факторы и возможности

Лекция Александра Аузана в редакции «Новой газеты», организованная «Центром политических коммуникаций при факультете журналистики МГУ им. Ломоносова».

Читателям «Новой газеты» хорошо знакомы блистательные публичные лекции профессора Александра Аузана. Ведь мы в течение нескольких лет исправно печатали газетные версии его лекций, прочитанных в клубе «Билингва» в рамках проекта Полит.Ру. А 27 апреля нынешнего года профессор Аузан прочел лекцию в редакции «Новой» перед студентами факультета журналистики МГУ и сотрудниками редакции. Лекцию организовал «Центр политических коммуникаций» при журфаке МГУ, выступление докладчика транслировалась в он-лайне на сайте газеты. Вот полная версия лекции.

Текст лекции

Дорогие коллеги! Про что я буду говорить? Я уже пять месяцев говорю только про одно: про модернизацию. У меня теперь идут лекции в жанре объяснительной записки. Поскольку в ноябре прошлого года президент назначил меня членом Комиссии по модернизации экономики, а в январе – руководителем консультативной группы Комиссии, каждый месяц мне приходится делать доклад по самым неожиданным вопросам. Поэтому лекции идут в жанре объяснительной записки, поскольку меня все время спрашивают: а зачем я этим занялся? Тем более, что я  – не чиновник, не то, что меня сняли с одной работы и назначили на другую. Я остаюсь профессором кафедры прикладной институциональной экономики экономического факультета МГУ, читаю курс. Прочел курс в  George Mason University, где у нас программа двух дипломов. И все это в перерыве между работой на российскую модернизацию. Институт, организация независимых центров экономического анализа – никто ничего не отменяет, все только сверху кладут. А наиболее тяжкой работой становится вот эта – работа на российскую модернизацию. Поэтому я буду честно (это редко бывает) читать ту лекцию, которая обозначена: «Российская модернизация: факторы и возможности». Причем отдельно будет говорить про модернизацию, про российскую, про факторы и про возможности.

Первый вопрос – про то, что же мы называем модернизацией. Определение модернизации, которое дал Макс Вебер, и которое было замечательно простым насчет того, что «модернизация – это переход от традиционного общества к современному», нам абсолютно не годится. Почему?

Дело в том, что Россия – это поезд, который вышел из пункта А 300 лет тому назад (из традиционного общества) и никак не прибудет в пункт Б. Что это означает? Что у нас все это время продолжается модернизация? Вроде бы, нет. Она то идет, то прекращается. Причем, если говорить о традиционном обществе, то его, пожалуй, уже и не осталось. Традиционное общество – вещь довольно легко определимая, потому что у традиционного общества жизнь происходит по обычаям, где дети стремятся жить так, как жили отцы. Вот это общество у нас, если где-то и сохранилось, то только в некоторых точках Северного Кавказа, ну, может быть, еще пара мест найдется, но их очень мало. В целом, страна от традиционного общества ушла. А куда вышла?

Когда мы с коллегами – экономистами из МГУ изучали мировую статистику, и, похоже, мы нащупали современное определение модернизации, причем, такое операциональное, которое мы можем не только подтвердить, но и можем индикативным образом выразить, измерить. Модернизация (это признано) – процесс социо-культурный. Переход от традиционного к современному обществу это не экономический процесс.   Это социо-культурный процесс, который связан с повышением автономности человека, с урбанизацией, сменой типов поведения и так далее. Но результатом модернизации является изменение экономических приоритетов.

Мы пошли обратным путем: мы выделили те страны, которые сейчас считаются модернизированными, и те страны, которые за последние 40 лет перешли в разряд модернизированных по высоким экономическим результатам. И стали сравнивать эти страны между собой – эти две группы, и другие страны. Сравнивали не по экономике, а по так называемым  кросс-культурным измерениям. Есть несколько систем измерения культур, каждая из них по своему нехороша, но они имеют огромный плюс, потому что, если 40 лет несколько раз мерить по одним и тем же методикам, то получаются интересные результаты. Поэтому мы смотрели, как в методиках Инглхарта, Хофстеда, ведут себя эти самые страны. С экономикой все было очень просто, потому что (я много раз  уже об этом в своих лекциях рассказывал) есть такие таблицы Медисона.  Статистик Медисон в 90-е годы ХХ века, то есть, совсем недавно,  сообразил, что статистика существует 200 лет в Англии, в России и Германии – больше 150, можно свести основные показатели в одну таблицу. Результаты оказались совершенно неожиданными. Потому что, когда он свел данные о размере валового продукта, о размере населения, и их соотношении, получилось, что страны движутся по двум   скоростям, по двум траекториям: группа А и группа Б. И они расходятся между собой, и очень редки случаи перехода из одной траектории в другую. Так вот, есть страны, которые вторую космическую скорость набрали. Это страны Западной Европы, но не все – вот Испания никак не может, она начинает догонять, и снова проседает. Это  страны Северной Америки, которые эту скорость набрали, есть, между прочим, страны Латинской Америки, которым эта траектория свойственна (но вряд ли вы догадаетесь, какие это страны: это Тринидад и Тобаго, и Пуэрто-Рико). Но главное, интересно, что есть небольшое количество стран, которые пересекли эту плоскость, этот разрыв, и перешли в высшую лигу – это страны Восточной Азии. Сначала Япония, потом Южная Корея, Тайвань, Сингапур и Гонконг – пять стран. (Похоже, это получается у Таиланда и Малайзии и, может быть, у Турции) Но об этом говорить рано. Мы взяли эти пять стран, у которых переход получился, и посмотрели, а что у них происходило по сравнительным социо-культурным характеристикам, как они отличались от тех, прежних индикаторов, стали ли они походить на них, что происходило в процессе. И были поражены, какая у них получилась дружная картинка! Все эти пять стран показали совершенно одинаковую динамику шести показателей, шести индикаторов.

Первые два вполне предсказуемо (привет Максу Веберу, он был совершенно прав!) связаны с ценностями самореализации, то есть, в странах, которые модернизируются, ценности самовыражения становятся важнее, чем ценности выживания. Там, конечно, если честно, происходят иногда срывы – вдруг в стране случается экономический кризис. Что тогда? Тогда отступают несколько ценности самовыражения и наступают ценности выживания, но в целом преобладают ценности самовыражения.

Второе: ценности рационально-секулярные, то есть, не связанные с религией, преобладают над ценностями религиозными, начинают преобладать. Причем, когда уже вышли на эту высокую траекторию, там разные могут быть отклонения, но в процессе перехода очень важно быть расчетливым и рациональным.

В-третьих, индивидуализм. Неважно, как мы с вами относимся: хорошо, когда индивидуализм высокий или нехорошо, но факт – для модернизирующихся стран характерно резкое нарастание индивидуализма и готовность действовать поперек ограничениям коллективистских культур. Это факт. Более того, в странах Восточной Азии коллективистские культуры размылись из-за этого рождения индивидуализма, в тех странах Восточной Азии, которые совершили скачок.

Четвертое.  Так называемая «дистанция власти», то есть, как человек относится к  государству: как к чужому и удаленному или как к чему-то, в чем он может участвовать. Для модернизирующихся стран характерно, конечно, падение этой дистанции власти, то есть, люди начинают воспринимать государство, как неотчужденное от них. При этом, заметим, что история эта политически очень непростая, что с Южной Кореей, что с Тайванем, что, тем более, с Сингапуром.  Но «присвоение» людьми государства – общий признак движения к модернизации.

Два последних признака связаны с тем, что люди думают о том, как нужно было бы. То есть, когда людей спрашивают: «А важно ли, чтобы у вас был долгосрочный горизонт?». Они говорят: «Очень важно. У нас нет, но очень важно, что бы был «взгляд в будущее»». И, когда говорят: что важнее, процесс или результат, люди в  модернизирующихся странах говорят: результат важнее процесса.

Эти шесть признаков наблюдаются у всех пяти стран, причем, эти признаки нарастают в процессе перехода. Это не существо процесса модернизации. Это, как бы сказать,  – симптом.  Вы пощупали лоб, взяли какие-то анализы, и сказали: вот по этим признакам можно сказать, что страна находится в процессе модернизации, если эти шесть показателей движутся по таким векторам.

В этом смысле в России еще не началась модернизация. У нас -  только два из этих шести показателей движутся в том направлении, в котором должны. Это ценности самовыражения, между прочим, которые в русской культуре вообще достаточно высоко стоят; и уровень индивидуализма – прошибает, сбивая все пределы. Это к вопросу о культурных иллюзиях. Потому что, на самом деле, русские – одна из самых индивидуалистических наций, которые попадают под исследование, вообще не коллективистская, наверное, поэтому культура все время предлагает разные типы коллективизма. Прямой пример. Я был недели три назад в Сан-Франциско, а там американцы очень просили пообщаться с ассоциацией русских, которая образовалась для того, чтобы продвигать разные бизнес-проекты и так далее, выяснилось, что эта ассоциация распалась. И меня больше интересовало, не почему она распалась, а почему она образовалась.

Но, может, это не страшно? Давайте зададимся вопросом: а России-то модернизация зачем? Вообще-то для того, чтобы быть счастливым, вовсе не нужно быть экономически успешным. Это относится как к людям, так и к странам. Есть страны, которые по индексу счастья чувствуют себя совсем не плохо – при том, что они не занимаются модернизацией, не имеют великих экономических успехов. Ну, по-разному можно выстраивать жизнь человека или страны. Поэтому – нужна ли России модернизация? И, если она нужна, надо отвечать, зачем.

Первое, что я хотел бы сказать по этому вопросу, – Апокалипсиса не будет! Если в очередной раз модернизация прервется в России, страна не погибнет, не погрязнет в пучине, не рухнет в страшных муках, мне так кажется. А что будет-то? Будет страшно скучная страна. Выглядеть она будет так. Лет через десять при отсутствии модернизации: какое-то количество крупных собственников живет в городе Лондон, преобладающее население страны Россия – это охранники той собственности, которой владеют люди, живущие в городе Лондоне, и таджики, которые строят объекты той собственности, которую охраняют охранники, управляемые менеджерами, назначенными теми людьми, которые живут в городе Лондон. Через страну при этом – чтобы ландшафт украсить – проходит пятиполосная (в обе стороны) трасса Китай – Европа. И по ней непрерывно движутся сверхсовременные машины. Над страной пролетают мощные транспортные самолеты по тому же самому маршруту. Иногда садятся для дозаправки в Новосибирске или в Москве. Все сколько-нибудь талантливые дети немедленно вывозятся, хотя бы в Финляндию. В Финляндии, кстати, очень неплохо. Думаю, что очередь будет в Финляндию, Германию и так далее, и так далее. Вот, что будет в России, если модернизации не произойдет. Ужасно? Нет. Но скучно, просто до оскомины. Скучно!

В чем же вызовы, на которые Россия реагирует, если реагирует, переходя в очередной раз к плану модернизации?

Их два. Во-первых, Россия, и это надо все время помнить, и в этом наша и радость, и проблема – мы по своей истории великая держава. Поэтому нам, с одной стороны, очень плохо подходят другие примеры. С Испанией, между прочим, то же самое. Не забывайте, это центр огромной империи, страна, которая   из первых создавала заморские империи. И поэтому Испании очень трудно предложить: «А вы будьте, как Англия!».  – «Что?! Да мы с ними воевали триста лет. Какая Англия!». – России сказать: «Будьте, как Швеция!». – «Мы их под Гангутом как разбили! Не будем, как Швеция!». – Поэтому «великая держава»  – это означает, что стыдно быть такой скучной страной.

Второе – в России по причине мне непонятной не только углеводороды и вся таблица Менделеева, но почему-то рождаются все время талантливые дети. Уж чего только не делали: родителей расстреливали, учителей ссылали, детей вывозили, и так далее… Продолжают рождаться! Я говорю не о моих представлениях в данном случае, а о замерах. Есть такой критерий Pisa: по школам измеряют креативность. Так вот, креативность младших школьников в России максимальна. А старших – уже нет. В университетах тоже положение не лучшее, скажем так. Так вот, я считаю, что это вторая, а, может быть, главная, причина того, почему России нужна модернизация. России не нужно в нынешнем положении такое количество талантливых людей. Вот не нужно и все! Потому что экономика страны устроена таким образом: на ней лежит тень трубы. Наша вертикаль властная – это тоже тень трубы на политической системе (между прочим, этот образ принадлежит Владиславу Суркову). И труба экономическая – это органично нашей политической системе. Для обслуживания этих труб такого количества талантливых и образованных людей, которое Россия способна производить, не нужно. Я бы сказал, что и 10% не нужно для этой экономики, этого общества и этого государства. И здесь уже дело не в том, что стыдно становиться скучной страной, а обидно до слез: таланты куда-то выбрасываем все время. «Стыдно» и «обидно», мне кажется, довольно сильные мотивы для того, чтобы говорить о том, что здесь есть вызовы, на которые должна реагировать модернизация.  На историко-культурную инерцию страны и на уровень креативности культурного капитала, который здесь постоянно высок.

Пока модернизация не началась. Не только по признакам, которые я назвал. Любые возьмите: макро-экономические. Пока у нас динамика роста в рамках восстановительного послекризисного роста. И вряд ли будет больше 4%. Макро-экономика не показывает, чтобы что-то такое серьезное происходило. По проектам мы то же самое наблюдаем. Пожалуйста, я приведу цифру. Вот один из наиболее амбициозных и давно запущенных проектов – по нано-технологиям. Задача состоит в том, и об этом открыто говорит Анатолий Чубайс на встречах с журналистами, достичь в 2015 году нано-индустрии с оборотом  900 миллиардов рублей. Сколько оборотов в этом году? – Полтора миллиарда рублей. Это сколько получается? 15 сотых процента от той задачи, которую нам нужно выполнить! Мы, мягко говоря, в начале пути. Возможен ли сам путь, можно ли на него вступить?  Мне кажется, что предметом обсуждения и дискуссии является именно это. Факторы, которые способствуют вступлению на линию модернизации.

Я сначала буду говорить об экономических факторах. Это мне более свойственно, поскольку я экономист. А потом – о политических, что мне тоже не чуждо, потому что я институциональный экономист, или, как иногда говорят, политико-экономист.

Итак, факторы экономические. Вы, конечно, обратили внимание, что шансы России на модернизацию снижаются тем, что происходит с нефтяными ценами. То, что нефтяные цены начали расти в последние месяцы, и, особенно, после начала гражданской войны в Ливии, это факт. Причем, является ли это отрицательным фактором по отношению к модернизации? Да, конечно. Ведь как устроена наша прежняя инерционная, стагнирующая,  застойная экономическая жизнь? А устроена она так: привыкли к определенному доходу, соответственно, подняли издержки до его уровня, и теперь бюджет у нас сводится нормально при цене 105 долларов за баррель. А цена была от 70 до 80 долларов на баррель в течение двух лет. И считалось, что это устойчиво. Тогда, естественно, беспокойство испытывают широкие круги (или высокие), имеющие отношение к собственности или управлению страной, потому что не сойдется бюджет. Пока сходится, потому что запас есть, а теперь перестанет сходиться. И тут раз – 105 долларов, 115 долларов – можно расслабиться и закурить, потому что все сводится к прежней структуре. Можно в принципе ничего не делать.

Но, вы понимаете, какая проблема? Вся штука устойчива при одном условии: если у вас есть договор, который замечательно описан великим Гете. Если вы заключили договор с врагом рода человеческого, который принял на себя обязательство взрывать что-нибудь атомное в Японии, устраивать гражданские войны в африканских странах – и все с единственной целью: не дать России выйти из инерционного периода. Вот, если мир себе представлять так, то да, получается, что нефть будет и 140 долларов за баррель, и 180, потому что, понятно, здесь издержки будут распухать, а Мефистофель будет свою работу делать. Фактор нефтяных цен работает против модернизации, но любой расчет, разум, анализ показывает, что он не может так работать слишком долго. Есть факторы экономические, которые на самом деле работают на модернизацию сейчас. Экономика слишком слаба, чтобы поддерживать уровень пенсий. Он не роскошный, конечно, но экономика у нас значительно слабее, чем этот уровень пенсий. В чем была идея правительства? Что делать? Раз дырочки есть, их надо чем-то покрывать: увеличением налогов на бизнес, отчислений в соцстрах, которые начали с 1 января 2011 года. Все боялись, что бизнес начнет делегализовываться, а произошла другая история. Бизнес пошел, перерегистрировался в Республику Казахстан. Хорошая штука Таможенный союз! Потому что он позволяет по сообщающимся сосудам выявлять, у кого лучше жить. Потому что теперь с правительством Российской Федерации разговаривать гораздо легче, когда им говоришь, что результаты вашего правления можно подсчитать в потерянных доходах, которые пойдут налогами в бюджет дружественной Республики Казахстан, потому что они лучше сделали налоги, и лучше сделали именно в эти годы, годы кризиса. Поэтому то, что касается таможенного союза, так важно? Сейчас объясню. Вроде бы создавали Таможенный союз со странами, ну не очень такими демократическими политическими режимами, прямо скажем. Но, если для того, чтобы какое-то правило отменить или поправить, нужно решение не одного царя, а трех царей, то это уже институт, и его нельзя отменить просто так, потому что изменилась политическая конъюнктура, экономическая конъюнктура. Поэтому реальная перспектива вступления (в очередной 24-й раз) в ВТО – это положительный фактор российской модернизации. Эти вещи положительно работают на модернизационную траекторию.

Но, надо заметить, что именно поэтому и вопрос вступления в ВТО, и вопрос о конкуренции по деловому климату с Казахстаном, и что с этим делать – снижать или не снижать налог – становятся вопросами не экономическими, а политическими. Когда президент Медведев внезапно для очень многих на заседании Комиссии по модернизации в Магнитогорске, посвященном инженерному образованию, объявляет свой план из 10 пунктов по изменению инвестиционного климата в стране, первый пункт касается ровно этого: давайте передвинем источник налоговой нагрузки с малого и среднего бизнеса на бюрократию, сократим расходы государства  и издержки госкомпаний, то тогда это, конечно, уже не экономика, это политика. Потому что это вопрос выбора групп, которые должны нести эти издержки, выигравших и проигравших, это обращение за поддержкой к тем или иным группам, и объявление, что такие группы важнее для развития.

Поэтому давайте посмотрим на политическую ситуацию вокруг российской модернизации. Я бы сказал, что выражена она в следующем: различие двух траекторий движения, то есть, инерции и модернизации, выглядит как различие двух ценностей: стабильности и развития. «Стабильность» – очень важное слово нулевых годов. Стабильность – реальное завоевание первого срока президента Путина. Стабильность означала, что, например, налоги не могут повышаться. Ну, другое дело, с нефтяными компаниями разберутся, там у них сверхприбыли, там можно так менять налог на добычу полезных ископаемых, а можно и этак, а в целом для широких слоев налоги могут только снижаться или оставаться стабильными, если это стабильность. А вот доходы должны расти. И, действительно, это правда: в течение первой половины двухтысячных годов реальные доходы населения росли довольно серьезно,. Налоги оставались стабильными или снижались. И вот эта стабильность стала основой того, что политологи называли «путинский консервативный консенсус», а мы – экономисты называем «социальный контракт», определенный тип социального контракта. Мы это обозначаем словами: «стабильность в обмен на лояльность». Власть дает населению экономическую стабильность, а население отказывается от активных политических прав. Забрали выборы, но при этом эта линия на стабильность. Она, конечно, усилена действиями 2008-09 года и накачкой денег в пенсионной системе и зарплат бюджетников. Потому что она создавала очень выигрышную политическую ситуацию. Потому что можно на белом коне въехать в 2012 год, а можно на белом коне уехать из политики, в любом случае, белый конь – это та часть российского электората, которая получила, что очень важно, не просто абсолютное, но и относительное улучшение. Политическая экономия утверждает, что группы гораздо чувствительнее к относительному ухудшению и улучшению, а не к абсолютному, потому что важно, что в условиях кризиса, когда разваливаются успешные частные предприятия, пенсионер становится уважаемым человеком в семье, на его деньги могут жить другие поколения. В итоге возникают какие-то шансы на продление этой схемы – если, конечно, придумают, кто будет платить эту разницу, если нефть не выдержит и платить придется здешними, внутренними источниками. Эта схема рассчитана на то, что власть опирается на лояльность широких и пассивных групп населения. Активные группы ей не нужны, она их маргинализирует, не дает реального доступа к рычагам. И общение, и обмен всякими обещаниями с широкими группами осуществляется не через парламент, не через газеты, не через партии, а через телевидение. Замечательная фраза Дмитрия Муратова, что в России реально существует две партии: партия телевидения и партия интернета – это очень точно. Характеристики этой всей линии, связанной с партией телевидения: стабильность, путинский консерватиный консенсус, как социальный контракт «стабильность в обмен на лояльноять», опора на широкие пассивные слои, символическое управление через телевидение.

А другой вариант какой? С точки зрения такой ценности, как развитие и модернизация, стабильность называется «застой». По этой терминологии вы легко можете увидеть, что речь идет и об экономическом застое, и о застое политическом. Существует пространство интернета, где партия интернета устроена совсем не так, как партия телевидения, где есть один общепризнанный лидер (можете включить телевизор и на него посмотреть). А в партии интернета нет общепризнанных лидеров, одного общепризнанного нет точно. Есть лидеры очень разные, это тоже легко вычисляемо по блогосфере. И по существу президент – активный член этой партии, нельзя сказать, что ее лидер. Но, если искать поддержку модернизации, то у партии интернета, а не у партии телевидения. Почему? А потому что нужны активные группы. А активных групп разные представления о модернизации, разные представления не о том, нужно ли ее делать, а по поводу того,   не пора ли уезжать из страны… Поэтому, первая задача: эти активные группы постараться удержать. А для этого должно много что в конструкции измениться, потому что с уходом каждого активного человека из страны все ближе и ближе та картинка, про которую я говорил: очень скучная страна с европейско-китайской трассой.

Можно ли предположить, как здесь может выглядеть конструкция социального контракта? Знаете, я не мог этого сделать до прошлой недели. На прошлой неделе на Пермском экономическом форуме была проведена большая деловая игра. Большое спасибо организаторам форума!  Ей богу, это не я их попросил, они сами решили это сделать. В ролевых группах играли совершенно блистательные люди. Вы можете зайти, посмотреть, кто там был  в группах «бизнес», «федеральная повестка», «региональная повестка», «общественный запрос». А вот методологию игры, да, мы делали с коллегами в Институте национального проекта «Общественный договор».  Мы проводили такие деловые игры в начале двухтысячных годов для того, чтобы увидеть, в какую сторону может двигаться социальный контракт. Ведь социальный контракт это, знаете, что такое? Это обмен ожиданиями. По поводу прав собственности, свобод, и так далее, и так далее. Так вот, мы попросили эти группы, каждая группа три часа работала, ответить на такие вопросы. Во-первых, чего вы хотите? Сформулируйте – один, два три, четыре, пять… Обычно формулировали двадцать-тридцать «хотелок», а потом рейтинговали и получали пять-шесть наиболее желанных. Во-вторых, а что вам мешает этого достичь, какие у вас претензии к остальным? Ведь там все-таки не было таких «хотелок», которые противоречат физическим законам природы. Там не было желаний остановить солнце, как Иисус Навин на столько-то часов.  Они носили достаточно общественный характер. Это означает, что если доступ к ним перекрыт, то он перекрыт какими-то другими группами. Какие у вас претензии к этим другим группам, в чем они вам мешают достичь цели? И, наконец, в-третьих: что вы готовы сделать, отдать или не делать (например, не ездить на роскошных машинах ) для того, чтобы «разменять» эти претензии, чтобы достичь этих целей. Не было никакой гарантии, что эти вещи сойдутся. Могли не сойтись. Сошлось! Получилось два варианта. Один из которых более вероятен, а второй менее вероятен, но связан с интенсивными желаниями общества, регионов и бизнеса, которые не принимаются федеральным центром. Поэтому получилось две конструкции. Первая: продление лояльности в обмен на расширение автономии. В этом, между прочим, ничего радикально нового нет, потому что автономность в рамках прежнего социального контракта путинского режима для человека сохранялась. Человек политические права свои не реализовывал, а личные свободы – в большом количестве. Здесь нет вмешательства в личную, семейную жизнь, в духовность, и прочее, прочее. Ну, противно иногда бывает – отвернись и не смотри. Поэтому речь идет не о принципиальном нововведении, а о расширении этих пространств. А вот второй вариант интереснее. Мы, обобщая, его выразили формулой,: участие в принятии решений в обмен на инвестиции в производство общественных благ. Потому что выяснилось, что вообще-то активные группы готовы в обмен на участие в принятии решений кое-что отдавать. Потому что разговоры в духе: «в Конституции написано, что есть права, обеспечьте их немедленно!», – это разговоры правильные, но не полные, потому что для того, чтобы реализовать права на управление, нудно иметь еще способность принять на себя определенный груз. Выяснилось, что эти группы осознают такую вещь, и имеют некоторую плату за участие в управлении. Бизнес, например, в 2000-м говорил: «Мы налоги платим. Все. Отойдите!». Замечу, в 2000-м году бизнес налоги платил не очень, если честно. Теперь бизнес говорит: «Мы готовы инвестировать в социальный и культурный капитал. Готовы инвестировать, потому что мы понимаем, что без этого нельзя». В 2000-м некоммерческие организации говорили: «Наше дело  – критиковать действия власти. А ваше дело  – искать правильные решения». В 2011-м  – не так: «Мы готовы вырабатывать другие варианты решений». А это тяжелое обязательство. Я бы сказал, что фактически активные группы должны получить приглашение к этому участию в модернизации, но это предполагает их включенность в институт управления. Активные группы не будут работать, не имея каких-то реальных гарантий того, что их мнение будет учтено.

Кстати, на мой взгляд, политическая ситуация имеет несомненные признаки политической конкуренции, что неизбежно на последней фазе политического цикла. В России нередко забывают, что политический цикл у нас – самый настоящий политический цикл.  Признак политического цикла простой. В 1979 году, в предыдущий застой, не было вопроса, кто станет генеральным секретарем ЦК КПСС на 25-м, на 26-м съезде КПСС, и вообще пока будет жив Брежнев Леонид Ильич. А вот, кто будет приносить присягу президента Российской Федерации в мае 2012 года? Даже те, кто говорят, что они твердо это знают, я не уверен, что они не лукавят. Вот нет такой уверенности: кто будет президентом, кто будет премьером. В этом смысле политический цикл есть. Последняя фаза цикла, конечно, обостряет все противоречия. Почему? Потому что были вещи, которые откладывались. Откладывались, откладывались, не решались…  А теперь уже надо решать – конец политического цикла. В этом смысле последняя фаза цикла и начало нового цикла – слышно, как поскрипывает, открываясь, окно возможностей. Возникают какие-то шансы входа в российскую модернизацию. Скорее всего, в районе 2012 года.

Ладно, приоткроется окошко-то, предложение, предположим, есть, а спрос-то существует, чтобы реализовать эту возможность?    Это самый трудный вопрос, потому что предложение, понятно, исходит политически от президента России, а символически, я бы сказал, от тех кругов российской элиты, которые думают не на один ход, а хотя бы на два. Которые понимают, что в шестилетней перспективе может закончиться гражданская война в Ливии и не начаться, например, в Иране. И тогда – все! Тогда надо что-то переделывать в стране.  А если говорить о спросе, то для широких групп, конечно, стабильность – это ценность. Только вопрос – насколько прочная? Их нормальные убеждения, их реакции, которые социология фиксирует, по-человечески понятны: «Слушайте, мы так устали! 90-е были такие тяжелые. Наконец-то зажили нормально. Какие-то квартирки подкупили, как-то детей стали поднимать. Только не надо ничего трогать! У вас ведь все равно всегда ничего не получается!». Вот это распространенная позиция широких кругов, хотя должен заметить, что социология показывает довольно спорные вещи. По тем же пенсионерам выясняется, что они, несомненно, оценивают улучшение своего положения, но не верят, что оно окажется сколько-нибудь устойчивым. А с активными группами – они вроде бы всегда склонны входить в эти процессы, но сейчас они для себя решают вопрос: не уехать ли из страны? Поэтому можно ли что-нибудь сделать для того, чтобы поднять спрос на модернизацию?

В принципе в России исторически было два типа модернизации. Один тип, когда никто не спрашивает про то, нужна она кому-нибудь или нет. Это петровская модернизация и это сталинская модернизация. Второй тип, когда попробовали двигаться, может быть, не очень быстро, но, реагируя на реальный спрос. Это Александр II. Когда мы начинаем говорить «спрос», нам начинают говорить: «По социологии, люди хотят, чтобы в стране не было коррупции, чтобы в стране был независимый суд». Я говорю: «Это не спрос, это «хотелки», это, что люди хотят». Задайте вопрос по-другому: «Чтобы в стране не было коррупции, готовы ли вы, например, отказаться от билета на хоккей или футбол. А тот, кто хочет независимый суд, может ли отказаться   поехать отдыхать в Турцию, например». И у вас сразу изменится конструкция ответа. Спрос неплатежеспособным не бывает. Спрос – это всегда плата, совершенно не обязательно деньгами, может быть, усилиями, участием, отказом от чего-то, самоограничением и так далее, и так далее. Многие вообще не знают, что они платят подоходный налог. В их мозгах картинка мира выглядит так: государство имеет бешеные бабки с нефти и газа, ворует, конечно, но что-то дает и людям. Дареному коню в зубы не смотрят. Точка. Правильно? А реальная-то картинка не так выглядит. 13% – отдай, не греши в течение многих лет трудовой деятельности. Человек этого не знает, потому что работодатель вынимает эти 13% как свои. И чего? И куда? А это интересный вопрос, потому что, когда человек поймет, что отношения устроены немножко по-другому, он начнет рассуждать как потребитель, который заплатил за ремонт квартиры, а квартиру не ремонтируют: «Отдай деньги! Почему не ремонтируют? А школа почему драная стоит?». Экспериментами это подтверждено. Экспериментами по самообложению так называемому, которые губернатор Белых длительно проводит у себя в Кировской области. Мы обсуждали результат, мы анализировали, он есть. Человек, который отдал двести рублей своему муниципалитету на починку дорог, он ходит за мэром и нудит: «Где мои двести рублей? Покажи, где эта золотая дорога?».  И мэр уходит в отставку. Я хочу, чтобы за премьером в России люди ходили и спрашивали, потому что эта тема уже почти про развитие. В Венгрии, что важно, не в Бельгии, не в США, а в Венгрии, с которой мы еще двадцать лет назад жили в едином социалистическом блоке, часть подоходного налога человек вправе заплатить, куда хочет, например, в некоммерческие организации. В Германии он немножко по-другому устроен, там есть так называемый церковный налог, где платят религиозной конфессии, а администрирует это государство. А в Исландии вы можете заплатить церкви, а можете заплатить на развитие фундаментальной науки. Мы сейчас пытаемся смоделировать такую штуку, чтобы человек мог хотя бы 1% от подоходного налога направить сам, сказать: «вот это – православной церкви» или «это – Академии наук», или Российскому фонду фундаментальных исследований или «это  – некоммерческим организациям». Вот это и есть выявление спроса, это голосование за те или иные цели развития, кроме того, это просто еще и честнее. Как сказал в этом обсуждении один из наших коллег: «Вообще говоря, наверное, православный не очень счастлив, если бюджетные деньги идут на строительство мечети, а мусульманин вряд ли будет удовлетворен, если его подоходный налог тратится на найм Федеральной службы охраны главы русской православной церкви». Это неправильно с точки зрения того, кто, чего хочет. Не по поводу того, что делается, а по поводу того, чьим желаниям надо соответствовать, и чей это рубль. Поэтому мы начинаем искать направления, как бы на этот спрос воздействовать.

Не хочется двух вещей: не хочется продолжения застоя, который выльется в либо в национальный позор, либо в превращение России в «скучную» страну. Но не хочется и модернизации, которая делается через коленку, которая делается через насилие над страной. А вероятность этого в России есть всегда. И последствия этих модернизаций мы тоже хлебали десятилетиями. И чтобы этого не было, надо опять же не сокрушаться, а что-то делать, что-то готовить, что, на мой взгляд, начинает с этим скрипом приоткрываться.